Послышался скрип пружин. Он встал.
— Так ты с дороги на своей консервной банке слетела и с деревом поздоровалась. Я ехал мимо. Решил помочь.
Картинки, обрывочные и резкие, как вспышки света, пронеслись в памяти. Побег. Вой двигателя. Олень, замерший в свете фар, с двумя зелеными огоньками вместо глаз.
Неестественный, плавный занос. Удар. И… темное золото в глубине чужих глаз.
— Спасибо, — тихо прошептала я. — Что спасли. Но почему мы с вами в одной кровати и вы.. голый?
Он хмыкнул где-то за моей спиной. Послышался звук застегивающейся молнии.
— Так я грел тебя, что бы ты не заболела еще сильнее. Так, все. Время обед пошли чай попьем.
Надежда, крошечная и глупая, вспыхнула в груди. Я повернулась, все еще сидя на полу, но уже не так сгорбившись. Он стоял, застегивая потертые, но крепкие джинсы.
— А вы… на машине, да? Может, вы мне поможете? Довезете до дома? А то мне к восьми завтра на пары…
Я перевела взгляд на его лицо. Он смотрел на меня, и в его черных глазах вспыхнул холодный, беззвучный смех.
— Это где пары по воскресеньям ведут? Не слышал о таком.
Мир вокруг накренился. Не физически, а внутри, в самой основе понимания. Я похолодела, будто в меня снова влили ту ледяную горькую жидкость.
— Завтра четверг, — сказала я, и это прозвучало как заклинание, как попытка удержать реальность.
Он потянул толстый ремень, и звук кожи о стальную пряжку был громким, как выстрел, в тишине комнаты.
— Нет. Ты в горячке провалялась три дня. Думал, не отойдешь. Но ты выжила, молодец конечно. Только в следующий раз лучше не ездить в машине в одних трусах и майке.
— Это пижама! — сорвалось у меня, и я снова покраснела, уже от досады. И тут до меня дошла небольшая деталь. Я не в пижаме. На мне длинная футболка и черт. На мне были стринги.
И я сидела перед ним на полу, раздвинув ноги. Я ведь отползала от кровати и.. и он все видел! Я резко потянула края футболки вниз, пытаясь прикрыть голые колени и бедра. Стыд был жгучим и унизительным.
— Это не пижама, а порнография, — равнодушно констатировал он, натягивая тяжелый шерстяной свитер. — Но дело твое. В город сейчас не поеду. У меня дела тут. И времени нет с тобой возиться.
— У… у меня сумка была! Может, вы её захватили? Я папе позвоню… Или, может, у вас телефон есть? — Я залепетала, цепляясь за последние соломинки.
— Тут сеть плохо ловит и сумки твоей я не видел, — отрезал он, проходя мимо меня к двери. Его шаги были неслышными для такого большого человека. Он чувствовал пространство, как хищник.
— Но как же я тогда? — Мой голос сорвался и на меня словно навалилась безысходность.
Он в дверях обернулся. И улыбнулся. Это не была улыбка доброго человека. Это была медленная, оценивающая улыбка охотника, который видит, как мечется загнанная дичь.
Его взгляд снова, медленно, с наслаждением, прошелся по моей фигуре, на полу, по голым ногам, по лицу.
Этот взгляд обжег. Не стыдом, а чем-то более древним и пугающим. Он прошел по коже мурашками, заставил сердце взметнуться к горлу.
— Закончу дела и увезу тебя, — сказал он просто, как будто объявлял прогноз погоды. — А пока побудешь тут пару дней. Давай вставай с пола и пошли пить чай.
Он вышел, не хлопнув дверью. Тишина, которую он оставил после себя, была гулкой, живой, будто изба затаила дыхание.
Я осталась сидеть на холодном полу, прижимая к груди колени. Три дня. Меня ищут. Отец и он.
Если они найдут меня здесь, в глухом лесу, в доме у этого… Тимофея… они не станут ничего выяснять. Меня и так не ждет дома ничего хорошего. Отец сам пытался меня подложить под Виктора, а я посмела от него сбежать и мне бы радоваться отсрочке наказания. Но почему-то нет ощущения, что я в безопасности.
ГЛАВА 3. Память
Я вышла из комнаты когда мне удалось немного успокоится, и первое, что ощутила был приятный теплый запах горящих в камине дров.
Футболка, огромная и бесформенная, висела на мне и я чувствовала себя некомфортно, осознавая, что на мне под ней только трусики и те крошечные. Она прикрывала ягодицы, но лишь чуть-чуть.
Каждый шаг отзывался тревожным ощущением, что ткань вот-вот поднимется. Широкий ворот сползал с одного плеча, обнажая ключицу, и я безуспешно пыталась его поправить, держась за край спереди. Нагнуться было невозможно. Сразу станет видно всё. Я чувствовала себя голой и уязвимой, словно насекомое под увеличительным стеклом.