Он смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу, как в его глазах борются недоверие и желание мне верить.
— Ты уверена?
— Да.
Неправда. Я совсем не уверена. Руки дрожат так сильно, что я прячу их за спину, чтобы он не заметил. Но ядолжна. Вдруг я больше сюда не попаду и не смогу забрать то, что она оставила. Мы сейчас живем на пороховой бочке и оба это понимаем. Завтра для нас может не наступить.
Я приседаю перед духовкой, вглядываясь в ручки управления. Четыре ручки — температура, режим, таймер, подсветка. Цифры в голове выстраиваются в последовательность, которую я повторяла про себя сотни раз, боясь забыть. Мамин голос звучит в памяти так отчётливо, словно она стоит рядом:Запомни, звёздочка. Третья на час. Первая на сто пятьдесят. Вторая это верх и низ. Четвертую не трогай.
Я медленно выставляю первую ручку, и Тимофей замирает рядом, едва дыша.
— Что ты делаешь? — шепчет он.
— Открываю, — так же тихо отвечаю я, не отрывая взгляда от духовки.
Поворачиваю вторую. Третью. Пальцы скользят от пота, сердце колотится где-то в горле, а перед глазами всё плывёт. Последняя ручка.
А потом раздаётся тихий щелчок.
— Отойди в другую комнату, — приказывает Тимофей, и голос его звучит так непререкаемо, что я вздрагиваю. — Сейчас же, Соня.
— Но...
—Сейчас. — Он разворачивает меня за плечи и буквально выталкивает из кухни. — Стой там и не двигайся, пока я не скажу.
Я застываю в дверях комнаты, вцепившись в косяк побелевшими пальцами, и смотрю, как он осторожно тянет дверцу духовки на себя. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Мышцы на его спине напряжены, и я вижу, как он готовится в любой момент отпрыгнуть, если что-то пойдёт не так.
Дверца открывается полностью.
Ничего не взрывается.
Я выдыхаю так резко, что кажется, весь воздух из лёгких выходит разом, и ноги подкашиваются. Тимофей заглядывает внутрь, запускает руку и достаёт оттуда толстый, покрытый пылью конверт.
— Вот это твоя мать удружила, — бормочет он, стряхивая пыль и оглядывая конверт со всех сторон. — Напоминает шпионский фильм.
Он подходит ко мне и протягивает конверт. Я беру его дрожащими руками, и он кажется таким тяжёлым, словно весит тонну. Или, может, это тяжесть того, что внутри. Того, что мама хотела, чтобы я узнала.
Я аккуратно распечатываю конверт. Внутри лежат документы, ежедневник в потёртой кожаной обложке и ещё что-то, завёрнутое в ткань. Я достаю только документы и ежедневник, пробегаю глазами по первым строчкам и чувствую, как внутри всё замирает.
Завещание. Свидетельство о праве собственности. Банковские реквизиты. и еще какие то документы.
Я не могу читать дальше. Не сейчас. Не здесь.
— Соня? — Тимофей касается моего плеча. — Ты в порядке?
— Да, — киваю я, быстро пряча всё обратно. — Просто... это много. Я потом разберусь.
Он не настаивает, и я благодарна ему за это. Я по памяти иду в зал, оглядываясь по сторонам. Мебель старая, обшарпанная. Диван с продавленными подушками, комод с облупившейся краской, низкий журнальный столик. Но чего-то не хватает.
Тимофей подходит сзади, обнимая за талию и прижимая к себе.
— Что ты тут ищешь? — спрашивает он тихо, склоняясь к моему уху.
Я задумчиво смотрю на комнату, перебирая в памяти мамины слова.
— Мама говорила забрать ещё одну вещь. Но я почему-то здесь её не вижу.
— Какую вещь? — Тимофей оглядывается вместе со мной, оценивающе изучая пространство.
— Тут должна лежать подушка, — говорю я неуверенно.
Тимофей осматривается снова, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Во всей гостиной нет ни одной подушки.
Он замирает, глядя на стену, а потом медленно поднимает руку и показывает пальцем на картину, висящую над диваном.
Я поворачиваюсь и вижу её. Вышитую крестиком картину, на которой изображена яркая подушка, а на ней спит белый кот, свернувшийся калачиком.
— Это же хинкалик, — неожиданно вырывается у меня, и я вздрагиваю от собственного голоса.
Тимофей фыркает, а потом начинает смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, пока не сгибается пополам, прижимая ладонь к животу.
— Кто,чёрт возьми? Хинкалик?! — выдавливает он сквозь смех, и голос его дрожит от веселья.
Я чувствую, как лицо покрывается пятнами смущения. Оно облизывает щеки и шею. Мне жарко. Невыносимо жарко.
— У мамы был кот, — тихо произношу я, глядя в пол. — Её кот. И она назвала его хинкалик.
Тимофей начинает смеяться ещё сильнее, несдержанно, заливисто, обхватывая живот обеими руками и едва не сползая на пол. Я стою рядом, и мне одновременно и смешно, и стыдно. Ведь у меня когда-то тоже была кошка. И её звали... Нет. О пельмешке он точно не узнает.