Я приняла душ, надела его футболку, с выцветшим логотипом какой-то команды, и босиком ходила по квартире, чувствуя, как ткань тёрлась о кожу, напоминая о его запахе, его тепле.
Тело было натянуто, как струна, чувствительно до дрожи. Каждый звук с улицы, каждый скрип лифта заставлял сердце взлетать.Дыхание учащалось с каждой секундой.
Наступил вечер. Я ждала. Сначала спокойно, потом с лёгким беспокойством, потом с нарастающей тревогой. Он не отвечал на сообщения. Не звонил. Часы пробили девять, десять, одиннадцать…
Я стояла у окна, вцепившись в подоконник так сильно, что побелели костяшки пальцев, и смотрела на тёмную улицу, на редкие огни машин, размытые снегом. Внутри начинала клубиться паника, холодная и липкая, расползающаяся по венам ледяным ядом. С ним что-то случилось. Его нашли. Отец. Виктор.
Звонок в дверь разорвал тишину, резкий и настойчивый, как удар бича, и на мгновение сбросил всё моё напряжение в ноль.
Сердце ёкнуло, ожило болезненным рывком.
Он!
Я бросилась к двери, не думая, не сомневаясь, с улыбкой на лице, которая уже формировалась сама собой, от предвкушения увидеть его, прикоснуться, убедиться, что всё в порядке. Распахнула дверь.
И мир рухнул.
На пороге стоял не Тим.
Виктор.
Он был в тёмном пальто, без шарфа, снежинки таяли в его идеально уложенных тёмных волосах, оставляя влажные следы. Лицо его было бледным, резким, а глаза смотрели на меня без выражения. Пустые стекляшки, отражающие такую же пустую душу. Смотрели как на предмет. Как на вещь, которая сломалась и требует ремонта.
У меня перехватило дыхание. Сердце не просто остановилось. Оно, казалось, разорвалось на тысячи осколков, острых и режущих, которые вот-вот проткнут грудную клетку изнутри и разорвут меня на части. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Только смотрела на него, и в голове гудело одно, как заезженная пластинка, как молитва, которая не работает.
Нет. Нет. Нет.
Он медленно, почти лениво провёл взглядом по моей фигуре . По футболке, которая едва прикрывала бёдра, по босым ногам, по растрёпанным волосам. Изучал. Оценивал. Уголок его рта дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее, гримасой холодного понимания. Выражением лица человека, который только что получил подтверждение худших подозрений и теперь планирует наказание.
— Сонечка, — произнёс он ровным, бархатным голосом, как всегда, но сегодня в нём звенела сталь. Острая. Отточенная. Готовая резать. — Какой… милый наряд.
Я захлопнула дверь так быстро, как могла, инстинктивно, панически. Закрылась в неверии, что он не помешал и не остановил, что позволил мне отгородиться этой преградой.
Зажала рот рукой и почувствовала, что лицо мокрое. Я расплакалась от страха перед этим мужчиной и даже не почувствовала этого. Слёзы текли сами, горячие и солёные, смешиваясь с холодным потом на висках.
— Как негостеприимно, дорогая, — сказал тихо, и голос его просочился сквозь дверь, словно дым, обволакивающий, душащий. — Мы же ещё не поговорили, а ты уже оставила меня за дверью. Я, признаться, не ожидал такого тёплого приёма, но думал, что моя невеста хотя бы выслушает меня.
Я молчала. Горло сжалось так, что невозможно было дышать, будто невидимые руки сдавили его железной хваткой. Прижималась спиной к стене, будто пыталась провалиться в неё, раствориться в обоях, исчезнуть, перестать существовать. Стать призраком, который не может быть пойман.
— Уходи. Я не вернусь, — выдавила, вытирая слёзы со щёк дрожащей ладонью.
Я подошла к двери и заглянула в глазок. Он стоял там, спокойный, расслабленный, как будто у него было всё время мира. Как будто он знал, что я уже проиграла, и просто ждал, когда я это пойму.
— Мы уйдём только вместе, — произнёс он лениво, и даже с места не сдвинулся. Стоял, как изваяние. Как палач, ожидающий казни.
— Убирайся. Я никогда не вернусь к отцу в дом. Забудь меня и уходи. Кольцо я верну.
Говорила и следила за его выражением лица через крошечную линзу глазка, и он неожиданно усмехнулся так, что у меня по спине побежали мурашки, острые и холодные, как иголки льда. В груди всё сжалось стальной рукой дикого, первобытного страха. Я сглотнула, пытаясь собрать остатки храбрости, которой не было.
— Уходи, Виктор, — прошептала, и голос прозвучал жалко, сломленно.
— Уходить? — Он приподнял брови, сделав вид, что удивлён, но в глазах плясали тени насмешки. — Но мы же помолвлены, дорогая. Я пришёл навестить свою невесту. А заодно… забрать своё.