— А вы случайно не поедете мимо моей машины? У меня там сумка, в ней паспорт… Я очень переживаю за документы. Пожалуйста, вы не могли бы забрать мою сумку? Я вам… я могу вам заплатить, если вы мне её привезёте.
Он резко обернулся. Его взгляд стал холодным, пронизывающим, будто лезвие. Но в момент когда я отпустила футболку и сжала руки на груди он прошелся по моим ногам снизу вверх, и меня словно пламенем лизнуло.
— Я похож на того, кому нужны деньги?
И я поняла, что нет. Не похож. Ни разу. Этот дом, машина за окном — тёмно-зелёный огромный джип, который я заметила, пока спускалась. Его внешность, его уверенность… Этот мужчина явно не бедный. И явно кто нуждался в деньгах.
— Нет, что вы… просто мне очень неудобно просить вас бесплатно и…
— Если у меня будет возможность, я подъеду к твоей машине и поищу твою сумку. Но я ничего не обещаю тебе.
Он повернулся и вышел, не хлопнув дверью. Тишина после его ухода была густой, живой, будто дом затаил дыхание. Я осталась стоять посреди гостиной, прижимая к груди руки, чувствуя, как холод от пола проникает в босые ноги. Хотя пламя в камине разгорелось и дома было даже немного душновато.
Он ушёл. Оставил меня здесь одну. Сказал, что вернётся ночью или утром. А что, если не вернётся?
Я медленно опустилась на стул. За окном лежал бесконечный белый лес, неподвижный и безмолвный. А внутри меня бушевали страх, неловкость и смутное, тянущее ощущение, что что-то здесь не так.
Я отпила чай, уже чуть остывший, и почувствовала, как горло снова саднит. Допила чай до дна, чувствуя, как последние тёплые глотки смягчают боль в горле.
Наступившая тишина была не пустой, а густой, наполненной потрескиванием дров в камине и биением моего собственного сердца. Мне нужно было отвлечься. И я решила осмотреть дом.
Он оказался небольшим, но удивительно продуманным коттеджем. Никаких ожидаемых охотничьих трофеев — ни оленьих голов, ни медвежьих шкур. Вместо них на стенах висели несколько современных абстрактных графических работ в тонких чёрных рамах и старые топографические карты в стекле. Всё было очень… минималистично. Чисто мужское логово, но с налётом какой-то почти скандинавской эстетики: натуральное дерево, чёрный металл, кожа.
Диван в гостиной был большим, угловым, обтянутым мягкой тёмно-серой тканью, на которой так и хотелось утонуть. Я провела ладонью по поверхности. Приятная, чуть ворсистая ткань. Всё было безупречно чисто, будто здесь не жили, а лишь изредка останавливались.
Я подошла к большому панорамному окну. Снаружи уже смеркалось. День, проведённый в лихорадочном полусне, ушёл незаметно. Я вглядывалась в густеющие сумерки, пытаясь разглядеть вдали огоньки других домов, дорогу, хоть какой-то признак цивилизации. Но лес стоял сплошной, непроницаемой чёрной стеной. Ни одного огонька. Только бескрайняя, поглощающая всё темнота.
Ощущение изоляции накрыло меня с новой силой. Я была здесь одна. Совершенно одна.
Чтобы заглушить нарастающую тревогу, я снова поднялась наверх и тщательно, по сантиметру, осмотрела комнату, где проснулась. Разочарование было горьким, но почему-то не удивительным.
Время тянулось невыносимо медленно. Слоняться по дому без дела стало невыносимо. Я вернулась на кухню. Чувства голода не было, но внутри копилось странное, почти инстинктивное желание — что-то сделать. Отблагодарить. Чем? Едой. Это было единственное, что я умела и что могло хоть как-то скрасить гнетущее ожидание.
Я открыла массивный холодильник. Внутри царил порядок. Продуктов было не много, но они выглядели качественными, дорогими. Сыры в пергаменте, копчёная колбаса. И мясо. Его было действительно много. Стейки, фарш, что-то, похожее на дичь. На секунду мне показалось, что этот мужчина питается исключительно им. Но в нижнем ящике под плитой я нашла мешок с картошкой, луковицы, морковь.
И тогда, открывая один из верхних шкафчиков в поисках специй, я увидела их. Глиняные горшочки для запекания. Не новые, потёртые, с тёмными подпалинами от огня. Один из них, побольше, был точь-в-точь как у бабушки.
Память ударила внезапно и ярко, как луч солнца в тёмной комнате.
Пока чистила картошку вспоминала бабушку. Она у меня была коренастая, с руками, исчерченными прожилками но такими нежными когда она гладила по волосам и рассказывала мне почему трава зеленая, а молоко белое. А я, маленькая, стою на табуретке и с важным видом помогаю ей распаковывать стручки гороха или леплю корявые вареники в которых через шовчики торчит картошка с обжаренным луком. И мне тогда ведь казалось, что я мастер по лепке вареников и будущий повар.