Понял, что такого к власти подпускать нельзя. Он слишком хитёр, и порядка здесь не будет, несмотря ни на что ему он доверял в самую последнюю очередь. Сцепив зубы решая для себя, что тут в первую очередь дети оставшиеся без родных. Раненые судьбой. И они не пешки для чужих амбиций.
Они дрались буквально не на жизнь, а на смерть. Хотя правила это не предполагали, но Кинг рвался в бой с голодом пса, жадно, беспощадно, и в какой-то момент Тимофею это надоело. Ярость в нём полыхнула с такой силой, что при очередном ударе он не сдержался и ударил Кингу прямо в грудь.
Тот отлетел и пробороздил своим телом несколько метров вплоть до того момента, пока не врезался в трибуны, и сразу же отключился. Все замерли, ахнули, потому что это было слишком, слишком жёстко даже для таких боёв.
Тимофей развернулся и пошёл к раздевалке, слушая крики и хвалу его победе. А ему было плевать, он пошёл в душ, обмылся от крови на уже заживших ранах.
Пока стоял под ледяным душем, боль полыхнула опять в груди, вода напомнила её слёзы, стекающие по лицу, и он со всей силы ударил в чёртов кафель раз, два, три.
Пока не потекли кровавые полосы из разбитых костяшек, и сука, ему выть и орать хотелось.
Ему было больно.
Одна такая маленькая девчушка смогла сделать ему больно. Вырвала его сердце и разорвала на мелкие куски своими маленькими ручонками. Забыть её, но он не мог… Не мог, а может, он просто этого не хотел.
Выходя из душа, он поднялся к Степану в кабинет, и тот уже стоял там, но вместо разговора, передачи места начался совершенно другой. Тим не ожидал именно этих слов.
— Ты знаешь, почему не пробуждённых соблазнительниц называют Искрами, Тим? — спросил Степан, закуривая, снимая с пальца кольцо главы карателей. Оно по праву сильнейшего теперь принадлежало Тиму, ведь он выиграл поединок. Заслужил этот титул, хотя сам особо не рвался к нему, потому что власть его никогда не интересовала.
— Ну и почему?
— Их воздействие видно, — протянул Степан, выдыхая дым, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Пока не пробуждённая, всё, на что она влияет, искрится и светится.
— Это как? Я не видел, — нахмурился Тим.
— А я вижу. Благодаря этому, — Степан показал на кольцо. — Ты помнишь тот случай, когда мы с тобой подняли сумку девушки, ты ещё мелкий был, и она хотела поблагодарить меня. Взять за руку. Но увидела кольцо скривилась, выхватила сумку и ушла. Ты тогда ещё сказал, что она хамка неблагодарная?
— Помню, конечно, но какое это сейчас имеет значение? — Тим откровенно не понимал, какого чёрта здесь вообще происходит.
— Дело в том, что ни одна уважающая себя соблазнительница никогда не пожмёт руку карателю с таким кольцом. На нём отпечаток души. Души миратворца. Это неприемлемо и ужасно. Но так создавались эти кольца. Сила в них просто непередаваемая. Это могущественное кольцо способно, даже при попадании просто в руку без того, чтобы его надеть, очень многое показать и рассказать. А вот если его надеть на себя, оно снимает вообще любое воздействие. Арбитры, соблазнительницы и даже видящие — никто не сможет повлиять на тебя и что-то о тебе узнать. Не просто так, Тим. Мы закон, а закон беспристрастен.
Степан показал кольцо. Чёрное, каменное, с вырезанными на нём древними рунами забитыми блестящим крошевом. Словно стеклом.
Тим взял его, ощущая, как холодный камень лёг в ладонь тяжестью, неожиданной для такой маленькой вещи.
Мужчина взял Борзова за плечи и развернул к зеркалу, которое висело на стене кабинета. И от увиденного у Тимофея дыхание перехватило.
От шока. Потому что то, что он увидел, было невозможным, нереальным, но при этом таким очевидным, что отрицать было бессмысленно.
Он весь был покрыт светом. Тонкими, мерцающими нитями, которые опутывали его голову, шею, спускались по плечам, обвивали запястья, и даже сквозь тёмную футболку было видно яркое, пульсирующее пятно там, где билось сердце.
Свет этот был тёплым. Золотистым. Почти живым, из-за чего казалось, будто он дышит в такт его собственному дыханию, только у головы нити были чёрными, густыми, пульсирующими.
— Это? — выдавил Тим, и голос его прозвучал хрипло, потому что горло сжалось от осознания того, что всё это время он носил на себе её прикосновения. Не зная. Не видя. Но чувствуя где-то на уровне инстинктов.
— Это её касания, сплетённые в желания, — спокойно пояснил Степан, затягиваясь сигаретой. — Всё что угодно. Сознательно или нет, но она вкладывает в каждое прикосновение часть себя. Это оседло на тебе, что-то внушая.