— Они... могут внушать желаемое через предметы? — пересохшими губами спросил Тим, и сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, потому что если это правда… То всё… Абсолютно всё становилось на свои места.
— Да, могут, — кивнул Степан, и во взгляде его мелькнуло сочувствие. — Если предмет сияет, то на нём что-то есть. Чаще всего это предметы вроде железа, дерева, бумаги. Чем меньше предмет, тем больше шанс, что он внушит желаемое, потому что концентрация силы выше, плотнее, и сопротивляться ей практически невозможно.
И Тим сорвался с места, даже не попрощавшись, потому что в голове пронеслась мысль. Яркая и обжигающая. Как удар молнии. Ему нужно было проверить, немедленно, прямо сейчас, иначе он сойдёт с ума от этого предчувствия.
Он мчался домой на бешеной скорости, обгоняя машины, пролетая на красный. В ушах свистел ветёр, а в голове крутилась одна-единственная мысль — записка. Та, которую она оставила, когда ушла. Которую он хранил, как идиот, не в силах выбросить, хотя каждый раз, глядя на неё, чувствовал, как что-то рвётся внутри.
Ворвавшись в дом, он поднялся в спальню, рывком открыл ящик тумбочки и достал измятый кусок бумаги, и надел кольцо, которое всё ещё было в его кармане, и посмотрел, и мир вокруг качнулся.
С него слетело всё. Все желание её ненавидеть, вся злость к ней слетела к чертям, смятая его самосознание.
Дура, какая же она дура, думал он с яростью и нежностью одновременно.
Бумага искрилась, но не золотом, как его тело, а чёрным, густым, пульсирующим светом. Тем, что и нити над его головой.
Они напоминали сгустки тьмы, и он понял…
Это боль.
Её боль. Она вложила в эти слова, когда писала, что уходит, что больше не любит. Всё это была ложь, вынужденная, выстраданная, из-за чего внутри него взорвалась ярость, смешанная с облегчением и новым витком бешенства.
Она внушила ему сначала неосознанно. Не пробуждённая, она навряд ли понимала и знала, что творит.
Дурочка.
Когда пробудилась, внушила ненависть к ней, и он, блядь, поверил в это, не мог не поверить, потому что всё, чего касалась её рука, имело вес, влияло на душу, меняло реальность.
Он сел, и его тело налилось болью, он чувствовал, что сейчас его разорвёт. Трансформация была близка. Зверь рвался, рвал грудь изнутри, и он сорвал с себя куртку, футболку и замер, как идиот, глядя на предплечье.
Бабочка.
Голубая искрящаяся бабочка.
Она укусила его вчера именно сюда, и он не понимал тогда, не видел, но сейчас, с кольцом на пальце метка проявилась.
Истинная метка.
Та, о которой шептались старики, которую соблазнительницы ставили только на своих избранных. На тех, кто принадлежал им душой, и это было навсегда, нерушимо, и он прикоснулся к ней пальцами, и почувствовал, как она пульсирует под кожей, тёплая, живая, и внутри что-то щёлкнуло, встало на свои места.
Она его истинная.
А он её.
И теперь ему нужно было только одно. Вернуть её, вырвать из лап этого ублюдка, который держал её рядом с собой, и неважно, что для этого придётся сделать. Неважно, сколько крови прольётся, потому что она принадлежала ему, а он ей, и это было законом, старше и сильнее любых человеческих правил. Он больше не позволит ей защищать его.
Конец первой части.