«Как же тебе удалось сохранить столько оружия, не будучи уже военным человеком? Ведь это запрещено законом. Помню, придя к власти, император с первых дней повелел, чтобы оно, в ту пору еще бронзовое, было изъято у всего простого населения. Ходили слухи, что оно было переплавлено в двенадцать огромных статуй и размещено в его летних дворцах. Лао Кэ, Лао Кэ. Сколько знаю тебя, столько же помню твою надежность во всех поступках. Ты никогда не перестаешь удивлять. Наверняка и это еще не последние твои сбережения», – смотря на Лао Кэ, подумал генерал. Он оказался прав, на этом не закончились подарки от Лао Кэ. Он вновь принес мешок, но уже средней длины и вытащил из него сперва четыре би шоу, кинжала, а затем и четыре цзяня, железных меча с обоюдоострым прямым узким лезвием, которыми в армии снабжались только командиры и конные воины. Генерал вновь подметил, что и это оружие было не новым.
«Где же ты прятал все это, рискуя своей жизнью?» – подумал генерал. Тем временем все это оружие Лао Кэ поднес каждому из сидящих у костра, начиная с генерала, после чего, сложив мешки, присел на свое место. Ту Доу впервые в жизни держал в руках настоящее боевое оружие. Он был в восторге подобно юнцу.
Снег шел три дня. Генерал и его люди впервые за все время пребывания в пути выспались и чувствовали себя отдохнувшими. Лао Кэ маялся от безделья. Он обучал Ту Доу то владению оружием, то уходу за лошадьми, которых сам стал понемногу подкармливать ячменем из нетронутых до сих пор запасов, то садился и начинал расщеплять кинжалом оставшиеся обломки от повозки, то чинил застежки на подпругах и проверял нагрудные ремни к седлам-попонам, то перебирал и удобнее раскладывал все вещи в мешках. Не мешая никому, он постоянно находился в движении и все время подыскивал для себя какое-нибудь занятие или работу, обязательно приносящую пользу для всех. Это был человек непоседа. Он был поистине двужильным. Больше всех он обрадовался тому, что снежный поток прекратился, и первым, разгребая сугроб, выбрался наружу.
Вся округа ослепляла своей искрящейся белизной. Ее виды разительно изменились. День стоял ясный и солнечный.
– Пора в дорогу, – оглядывая окрестности, произнес генерал.
Лошади вскоре были оседланы и навьючены. Лао Кэ связал их гуськом и с одобрения генерала первым двинулся по пологому склону, осторожно ступая по снегу. Генерал тронулся за ним, отстав от него на пару десятков шагов. Следом пошел Джан Ву, держа под уздцы первую лошадь. За ней потянулись остальные лошади. Ту Доу был замыкающим. Спустившись к полудню в низину, на самое дно извилистого длинного оврага, уходящего на север и показавшегося им с высоты довольно ровным и проходимым, они поняли, что продвигаться по нему из-за глубокого снега невозможно. Лао Кэ нашел удобный подъем, и они стали вновь взбираться наверх и дальше двигались уже по самому краю этого оврага, где снежный покров под своей тяжестью обваливался вниз, почти оголяя землю.
Прошло еще три дня.
Как ни старался Лао Кэ, но пшена в последнем мешке оставалось всего лишь на несколько дней, а дороге не было видно конца. Больших снегопадов за все это время не случалось. Иногда сыпала пороша.
На ночь они остановились у небольшой рощи невдалеке от подножья одного из хребтов. Вместо двух шатров, с одобрения генерала, Лао Кэ при помощи Ту Доу соорудил только один, утеплив его и застлав пол двойным слоем оставшимися от второго шатра шкурами. Скудной порции каши для восстановления сил уставшим мужчинам давно уже не стало хватать, но каждый из них понимал сложившуюся ситуацию и терпеливо переносил почти полуголодное состояние. Тяжелее всех приходилось Ту Доу. Он, хоть и был неприхотливым и жил прежде бедно, но всегда был сытым и, даже будучи в рабстве, не испытывал недостатка в еде, обходясь той пищей, что ему давали, но он, в отличие от своих спутников, не был в прошлом военным человеком, способным в любых условиях стойко переносить все тяготы и невзгоды суровой воинской службы. И без того худой он, казалось, уменьшился вдвое. Крепко сложенный генерал и жилистый Джан Ву тоже выглядели заметно исхудавшими, и лишь Лао Кэ оставался прежним, мощным как дубок.