Третий переход: По Ирану. Дорога притворства.
Попав в Иран, антиквариат как будто обретал легитимность. Его упаковывали в ящики с маркировкой «керамика» или «ремесленные товары» и везли на север, в сторону турецкой границы. Но Марк не любил турецкий маршрут — там было слишком жарко. У него была другая дверца, почти незаметная.
Финальный акт: Иран — Армения. Тихий союз.
Маленький, не пользующийся вниманием пограничный переход между Ираном и Арменией стал его козырной картой. Здесь, вдали от главных наркотрафиков, работали люди, которых интересовала тихая, регулярная прибыль. Грузовик с «керамикой» пересекал границу в Мегри и оказывался в Армении, в стране, которая исторически ценила древности и имела налаженные, хоть и негласные, каналы с коллекционерами в Европе и России.
В Ереване его партнёр, бывший музейный сотрудник по имени Ашот, рассеянно глядя на разложенные перед ним сокровища, только качал головой:
«Забираешь историю у одних, чтобы продать её другим. Ты не торговец, Марк, ты гробокопатель».
Марк затягивался и смотрел в окно на вершину Арарата.
«Я не гробокопатель, Ашот. Я эвакуатор. Война всё равно сотрёт это в пыль. Я хотя бы даю этим вещам шанс на жизнь».
Он не знал, кого больше пытался убедить — Ашота или самого себя. Но пока пушки не умолкли, его караван теней продолжал свой путь по древней дороге, ставшей дорогой забвения.
Глава: Хранитель и тени
В Ереване груз обретал не только легитимность, но и неприкосновенность. Его временным хранилищем служил полуподвальный склад в районе Конд, за коваными воротами с изображением гранатового дерева. А стражем этих ворот был Шамиль.
Он не был похож на стереотипного «вора в законе» из криминальных хроник. Спокойный, чуть медлительный, с внимательными, всё запоминающими глазами, Шамиль скорее напоминал умудрённого жизнью ремесленника. Но в старых кварталах Еревана его слово было законом, тихим и неоспоримым. Он был езидом, и его авторитет зиждился не только на криминальном «титуле», но и на железной клановой дисциплине и глубочайшей, наследственной скрытности. Для его людей охрана и транзит «керамики» по Армении были просто бизнесом — чистым, тихим и хорошо оплачиваемым. Грузовики под его покровительством двигались по республике как по рельсам, не вызывая лишних вопросов у местных «силовиков». Шамиль был тихим гарантом, буфером между хрупким миром теневой археологии и грубой реальностью улицы.
Трио работало, как отлаженный хронометр.
Марк был мотором и связью с внешним миром. Его контакты в московских министерских коридорах (где жаждали эксклюзива для своих дач) и среди европейских аукционистов (где ценили «провенанс» с налётом запретного) превращали древности в звонкую валюту.
Ашот, бывший хранитель музея, с глазами, выцветшими от изучения тысяч образцов, был совестью и мозгом. Его оценка была конечной инстанцией. Он не просто определял ценность, он угадывал историю, спрятанную в патине и трещинах. Его мучили угрызения, но он утешал себя мыслью, что спасает искусство от уничтожения, хоть и ценой его изгнания с родины.
Шамиль был броней. Его власть обеспечивала тишину и безопасность на финальном, армянском отрезке «Шёлкового пути наизнанку».
***
И эта отлаженная машина дала сбой из-за одного винтика — Матвиенко.
Сослуживцы из кабульского контингента, почуяв масштабы и прибыль, вышли на него. Предложение было простым: «Или делишься маршрутом и каналами, или уходишь с дороги. Навсегда». Матвиенко, человек не глупый и не трусоватый, выбрал третий, самый коварный путь. В нём говорил не столько страх перед коллегами, сколько холодный расчёт. Он увидел шанс отмыть себя, получить козырь и, возможно, даже богатство, билет в новую жизнь.
Тайно, через доверенного курьера, он вышел на резидентуру КГБ в Кабуле.
Информация, которую он предоставил, была бомбой: полная схема маршрута, описание ключевых фигур, включая «неприкасаемого» Шамиля в Ереване. Дело немедленно стало межреспубликанским и было передано в КГБ Армянской ССР, как более компетентным в местной специфике. Но это не было только информация, а предложения «поделится».
***
Расследование поручили двум операм.
Полковнику Артаку Овакимяну, коренному ереванцу с феноменальным знанием всех городских «течений» и связей. И его напарнику, майору Ивану Дроздову, отцу милой Алёны.
Дроздов был «варягом», присланным из центра для координации. Человеком принципа, жёстким профессионалом, для которого эта операция была не просто работой, а возможностью раздавить гадину, пьющую кровь истории.