Они изучали досье, сидя в кабинете с видом на тот же Арарат, на который смотрел Марк.
«Езид, — произнёс Овакимян, постукивая карандашом по фотографии Шамиля. — Молчит как скала. Его люди — тоже. Взять его напрямую — значит устроить бучу на весь район. Он не главарь банды, он... патриарх».
Дроздов молча разглядывал фото Марка и описание Ашота. «Цепочка ясна. Контрабандист, эксперт и хранитель. Бьём по слабому звену. По тому, у кого совесть не спрятана за чётки или доллары».
«По эксперту?» — уточнил Овакимян.
Дроздов кивнул, глядя в окно. «По эксперту. Он последний, кто ещё помнит, что эти вещи — не товар. Он ключ к обоим».
В это время Марк, стоя на том же складе в Конде, принимал новую партию. Шамиль, перебирая ореховые чётки, сообщил, что на ближайшем переходе через Мегри было «повышенное внимание». «Не обычное, — тихо добавил он. — Аккуратное. Смотрели, но не трогали. Как будто считали».
Марк почувствовал старый, знакомый холодок под лопатками. Его караван теней двигался вперёд, но позади, в пыльном шлейфе, уже вырисовывались другие, куда более опасные тени. Тени с удостоверениями и чёткими приказами. И где-то посередине, разрываясь между алчностью и раскаянием, металась тень Ашота — та самая слабина, на которую уже нацелился прицел полковника Дроздова.
Караван ещё шёл, но колесо уже начало скрипеть.
Глава: Две жизни и одна тень
За этой криминальной цепочкой следили уже два года. Овакимян вышел на первые, ещё смутные контуры, когда в Ереване начали всплывать на чёрном рынке слишком уж редкие для местных раскопок артефакты — бактрийское золото, парфянские инталии. Потом подключили Дроздова. Его, как проверенного оперативника с афганским опытом, перевели в Ереван, формально — для укрепления кадров, неформально — чтобы он стал «мозгом» и связью с центром.
Иван Дроздов переехал с молодой женой Леной. Ереван с его солнечным светом, запахом кофе и лаваша стал для них неожиданным пристанищем, островком мирной жизни посреди опасной работы. Дроздов, всегда подтянутый и замкнутый, здесь, вдали от московских интриг, немного оттаял.
Дроздов и Артак Овакимян дружили давно. Вместе прошли обучение в спецшколе. И вместе были на нескольких заданиях, что увенчались блистательной победой и результатом.
Именно эта дружба стала основной причиной, что перевели в Ереван именно Дроздова.
За эти два года проживания в Ереване они ещё больше сблизились. Особенно положительно это сказалось на семье Дроздовых, Лена была беременна, и вот-вот родит.
Семейная дружба кипела вовсю. Иногда они устраивали совместные пикники.
Обычно это было у Дроздова дома, или на даче у Артака в Сари-Таге.
Арам, сын Артака, гонял по двору на велосипеде, дочь Артака с своим мужем Тиграном помогали накрыть стол. Лена Дроздова, с округлившимся животиком, сидела в плетёном кресле, прикрыв глаза от солнца, а жена Артака Нарине носилась между мангалом и столом, уставленным тарелками с овощами, зеленью, сыром и лавашом. Артак осторожно, по-отечески, опекал Лену. Дроздов, скинув пиджак и расстегнув воротник рубашки, жарил шашлык, и в эти моменты в его глазах не было той ледяной собранности, что была на службе.
Он шутил, смеялся, говорил о будущем ребёнке, о том, как хочет показать ему горы. Мужчины пили армянский коньяк «Ахтамар», говорили о книгах, о кино, о будущем.
В эти вечера «караван теней» и весь этот подпольный мир казались чем-то далёким, почти нереальным. Но потом жёны ловили на секунду взгляд Дроздова и Артака, пересекавшийся над бокалами, — быстрый, деловой, понимающий. Они никогда не говорили о деле при семье. Это было их железным правилом. Они жили на грани двух реальностей: одной — солнечной, пахнущей углями и детским смехом, и другой — тёмной, пыльной, пахнущей страхом и предательством.
***
Расследование, методом кропотливого анализа связей, финансовых потоков и наблюдения, вывело на фигуру Ашота. Он был слабым звеном. Не криминальным авторитетом, как Шамиль, и не беспринципным авантюристом, как Марк. Он был интеллигентом с подмоченной совестью. За ним установили плотное наружное наблюдение. Он часто, почти ритуально, ходил в кафе «Темурноц» на проспекте Маштоца. Это было место, где собиралась богема Еревана: художники с папками, писатели, спорящие о литературе, актёры Национального театра, музейные работники. Шумный, яркий мир, где Ашот, казалось, на время сбрасывал груз своей тайной жизни.
Именно там его и решили взять. Аккуратно, без шума.
В один из вечеров, когда Ашот, уставший, сидел за своим обычным столиком у окна с чашкой холодного кофе и смотрел на прохожих, к нему подошли двое. Они были одеты не как артистическая богема, но и не как явные «силовики» — добротные костюмы, спокойные лица. Один, постарше, с умными, усталыми глазами, другой — моложе, с жёстким, непроницаемым взглядом. Это были Овакимян и Дроздов. Без лишних слов они сели за его столик.