— Засада! В укрытие! — рявкнул водитель, инстинктивно хватаясь за «ПМ» и отчаянно пытаясь дать задний ход.
Но было поздно. Сзади их уже блокировал третий «УАЗ», уткнувшийся стальным бампером в корму последнего микроавтобуса.
Воздух разорвал первый выстрел — короткий, сухой, без эха. Это был сигнал. И тут же тишину промзоны растерзал яростный, оглушительный хор автоматных очередей.
Нападавшие работали с холодной, циничной эффективностью, будто отрабатывали учебный норматив. Первая же шеренга, заняв позиции за колёсами «УАЗов», открыла прицельный огонь по колёсам и двигателям «Волг». Стекло лобовика головной машины превратилось в молочно-белую паутину трещин от ударов свинца. Шины взрывались с глухими хлопками, резина рвалась в клочья. Очередь прошила радиатор — из-под капота вырвался клуб белого, шипящего пара.
Пули со свистом и воем прошивали воздух, отскакивая рикошетами от асфальта и железа, с визгом царапая обшивку. Дроздов, пригнувшись ниже приборной панели, видел, как осколки стекла, словно ледяная крошка, осыпают его колени. Рядом водитель хрипел, сжимая окровавленное предплечье, прошитое осколком.
Из хвостового микроавтобуса «альфовцы» попытались организовать ответ. Открылась задняя дверь — и на асфальт выкатился боец, заняв позицию за колесом. Короткая, контрольная очередь из его АКСУ прошлась по капоту ближайшего «УАЗа». Стекло брызнуло осколками, но в ответ обрушился настоящий шквал. Десять, пятнадцать стволов сосредоточили огонь на его укрытии. Пули забили по ободу колеса и кузову микроавтобуса с таким гулом, будто по нему лупили кувалдой. Боец откатился обратно, на его бронежилете зияли свежие вмятины.
Другой «альфовец», попытавшийся сделать вылазку со стороны, получил очередь в ногу. Он рухнул с тихим стоном, алая полоса мгновенно расползлась по камуфляжу. Его товарищ, рывком вытащив его за ремень в укрытие, на ходу наложил жгут из разорванной верёвки.
Цель нападавших была ясна — не уничтожение, а груз. Пока основная группа вела сковывающий, подавляющий огонь, двое других, пригнувшись, стелющейся походкой, рванули к первому микроавтобусу с сокровищами. Один, короткой очередью снёс замок двери, другой вышвырнул оглушённого водителя на асфальт. Дизель микроавтобуса взревел, чёрный выхлопной дым вырвался из-под колёс. Машина, визжа покрышками, описала резкую, почти на 180 градусов дугу, смяв при этом крыло одного из «УАЗов», и рванула в обратном направлении, в чрево промзоны.
Как по команде, огонь нападавших стал стихать. Они отходили к своим машинам, не поворачиваясь спиной, стволы всё ещё наготове. Последние короткие, предупредительные очереди ударили по асфальту перед позициями «альфовцев», поднимая веера искр. Двери «УАЗов» захлопнулись, и те, лязгая разбитыми крыльями и искривлёнными бамперами, растворились в сетке тёмных переулков. От первого выстрела до исчезновения последнего «УАЗа» прошло не более четырёх минут.
На дороге воцарилась гробовая, оглушающая тишина. Её нарушало лишь шипение пробитых радиаторов, прерывистый стон раненого бойца, да хриплое, тяжёлое дыхание остальных. Воздух густо пахл порохом, гарью, кровью и расплавленным асфальтом.
Дроздов выбрался из искорёженной «Волги», с трудом отжимая смятую дверь. Его лицо, освещённое мерцающим светом перекошенной фары, было искажено немой, холодной яростью и полным непониманием. Рядом, опираясь на помятый капот, стоял Овакимян. Его черты в этом свете казались восковыми, неживыми, а взгляд был устремлён в пустоту, туда, где скрылся микроавтобус. В его позе читалась не досада, а странная, тяжёлая отрешённость.
— Кто?! — хрипло, сквозь стиснутые зубы, вырвалось у Дроздова. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони до крови. — Кто мог знать?! Только круг посвящённых! И Ашот, которого держали в полной изоляции!
— Не только Ашот, — глухо, не глядя на него, произнёс Овакимян. — План знали мы, руководство, группа захвата… — Он машинально бросил взгляд на нетронутый грузовик с людьми Шамиля, словно ища в них объяснение. — Или… у нашего «тихого» партнёра уши оказались длиннее, чем мы рассчитывали.
Но в его голосе не было ни тени убеждённости. Лишь всепоглощающая, каменная усталость. Он смотрел в темноту, и в его взгляде читалось нечто большее, чем гнев или досада. Читалось знание. Понимание того, что «Караван теней» не остановился. Он лишь сменил погонщика. А между ним и Дроздовым теперь навсегда легла чёрная, густая, как ереванская ночь, тень предательства. Операция завершилась блестящим успехом и таким же оглушительным провалом. Добыча была захвачена честью агентуры. И так же стремительно, по чьему-то безупречно циничному плану, вырвана из рук. Колесо провертелось, и где-то в его тёмном витке навсегда затерялись честь, доверие и то солнечное завтра, о котором он говорил жене. Остался лишь горький, едкий дым поражения, въевшийся в кожу и смешавшийся с пылью мёртвой дороги.