Караченко пристально посмотрел на Овакимяна.
— Вам «показалось»? Что именно, товарищ полковник? Что бандит пожалел вас? Или, может быть, узнал? Или получил команду не стрелять?
— Нет! То есть... — Овакимян запнулся, осознав, в какую трясину себя завёл. — Я имел в виду, что это была общая неразбериха. Он, наверное, просто решил, что я не представляю угрозы, или его задача была только груз.
Генерал медленно вернулся за свой стол, не сводя с него глаз. Его пальцы постукивали по папке.
— Ваши объяснения, товарищ полковник, становятся всё более творческими и всё менее убедительными. Провал есть провал. Вы оба отстраняетесь от дела. С сегодняшнего дня. Сдайте все материалы следственной группе, которая займётся расследованием уже самого этого нападения. И приготовьтесь к служебной проверке. Самой тщательной. Проверят всё. От планирования операции до ваших личных связей. Всё.
Он посмотрел на Дроздова.
— Вам, майор, как представителю центра, тоже есть что сказать? Или вы ограничитесь молчаливой поддержкой версии товарища полковника?
Дроздов поднял голову. В его глазах была всё та же ледяная твёрдость, но внутри бушевала метель из обрывков правды. Он видел перед собой не просто провал, а тонкую, смертельно опасную паутину. И Овакимян был в её центре. Сказать сейчас генералу о том мимолётном взгляде? О подозрении, которое не имело ни единого доказательства, кроме смутного воспоминания? Это было бы голословным доносом, ударом в спину человеку, который был ему почти другом. Или прикрытием для предателя?
Он встретился взглядом с Караченко. Взгляд был чистым и прямым.
— Операция провалена. Виноваты руководители. Я, как один из них, несу ответственность. Других комментариев у меня нет, товарищ генерал.
Караченко замер на секунду, будто что-то вычитывая в этом взгляде. Потом махнул рукой.
— Свободны. Ждите решения комиссии.
Они развернулись и вышли. В коридоре, за тяжёлой дверью, повисло тяжёлое молчание. Овакимян потянулся за пачкой сигарет, но руки его слегка дрожали.
— Чёрт... Надо было держать язык за зубами. Про этот пистолет...
Дроздов смотрел прямо перед собой, на строгий портрет Дзержинского на стене.
— Да, — сказал он без интонации. — Надо было.
Он не смотрел на Овакимяна. Он видел только то лицо в маске. Ту улыбку. И понимал, что караван теней не просто ушёл. Он ушёл под новым руководством. А его напарник, человек, с которым он пил коньяк и говорил о будущем своих детей, мог оказаться тем самым новым проводником. И теперь Дроздову предстояло решить самую сложную задачу в своей жизни: поймать тень, не став ей подобным, и возможно, пройти по краю пропасти, где внизу лежали не только карьера, но и дружба, и та самая солнечная жизнь, которая ещё вчера казалась такой прочной. Он молча пошёл по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом начинающейся одинокой охоты.
Глава: Замкнутый круг и первый крик
Прошла неделя после того разговора в строгом кабинете генерала Караченко. Семь долгих дней, а Иван Дроздов всё не мог вырваться из петли одного и того же дня. Ночь в промзоне крутилась в голове, как заезженная киноплёнка, зацикленная на роковых кадрах. Он снова и снова переживал грохот выстрелов, шипение радиаторов, ощущение полной беспомощности. Но самый чёткий, самый страшный кадр был беззвучным. Тот момент: пыль, дым, искры. Нападавший, выскакивающий из-за капота. Его взгляд, скользнувший мимо, к Овакимяну. И это… да, чёрт возьми, да! Это была не просто случайность. Это был контакт. Быстрый, едва уловимый кивок. И уголок губ под маской, дрогнувший в усмешке. Знакомой. Почти дружеской.
«Показалось, — пытался убедить себя Дроздов. — Адреналин. Хаос. Показалось».
Но внутренний голос, голос оперативника с десятилетним стажем, возражал с ледяной ясностью: «Ты видел то, что видел».
Он стал молчаливым, замкнутым. Отрешённо смотрел в окно их уютной квартиры в Ереване, не замечая, как Лена украдкой наблюдает за ним, её лицо омрачается тревогой.
***
Вечер седьмого дня. Иван сидел в кресле в гостиной, уставившись в потухший камин. В руке у него давно остывшая чашка чая. Лена, округлившаяся животом, осторожно подошла и села на подлокотник кресла, положив руку ему на плечо.
— Ваня, — её голос был тихим, ласковым. — Ты весь вечер как не здесь. Что случилось? Ещё с того дела?
Он вздрогнул, словно очнувшись. Посмотрел на неё, на её большие, полные заботы глаза. Он хотел сказать «ничего», уберечь её, как делал всегда. Но напряжение и мучительная неопределенность давили на него сильнее всякой осторожности.