— Лен… — голос его звучал хрипло. — Я не могу это выкинуть из головы. Ту засаду
— Я знаю, — она прошептала, поглаживая его по спине. — Это был провал. Но ты же не виноват.
— Дело не в провале, — он резко поднялся, начал мерить комнату шагами. — Дело в деталях. В одном взгляде.
Он остановился перед ней, сжимая виски пальцами.
— Тот тип, который первым выскочил… Он посмотрел на Артака. Не сквозь него, не мимо. Именно *на него*. И… он ему кивнул, Лен. Как знакомому. И усмехнулся. Я это видел.
Лена замерла, её рука непроизвольно легла на живот.
— Иван, ты уверен? Может, в суматохе, в дыму…
— Я видел то, что видел! — он выдохнул, стараясь сдержать напор. — А Артак потом, на разборе… Он вёл себя странно. Не так, как должен был. Он не кричал о предательстве изнутри, он искал объяснения на стороне. «У Шамиля длинные уши». Но план знали только несколько человек! И один из них — он.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Ты думаешь, Овакимян… причастен? — Лена произнесла это шёпотом, как будто боялась, что стены услышат.
— Я не знаю, что думать! — Дроздов сел, сгорбившись. — Он мой друг. Мы с ним столько лет… Но этот взгляд… Он преследует меня. Это как заноза в мозгу. И теперь дело закрыли, Овакимяна не трогают, а я должен молчать и жить с этим?
В его голосе звучала беспомощная ярость. Лена подошла, взяла его лицо в свои ладони.
— Иван, послушай меня. Если это правда… если это хоть капля правды, то это очень опасно. Не только для дела. Для тебя. Для нас.
— Я знаю! — он закрыл глаза. — Поэтому и не могу успокоиться. Как я могу работать рядом с ним? Как я могу ему смотреть в глаза?
Он говорил, а Лена слушала, и её лицо постепенно менялось. Тревога в глазах сменилась глубокой сосредоточенностью, а потом — лёгкой гримасой. Она отстранилась, положив руку на бок.
— Ваня…
— Что? — он тут же встрепенулся, забыв на секунду о своих терзаниях.
— Кажется… — она сделала глубокий вдох. — Кажется, началось.
Слова повисли в воздухе, и весь мир для Дроздова в одно мгновение перевернулся. Все мысли о предательстве, Овакимяне, «Караване теней» — всё это смялось и улетело на второй план, вытесненное одной всепоглощающей реальностью.
— Схватки? — его голос сорвался на высокой ноте. Он вскочил, засуетился, совершенно потеряв свою обычную выдержку. — Сейчас? Ты уверена? Может, просто…
— Иван, — она перебила его мягко, но твёрдо, ещё раз сжавшись от новой волны. — Да. Начинаются. И они довольно… регулярные.
Последующие полчаса пролетели в сумасшедшей суете, которая стёрла из памяти все детали. Сборы подготовленной сумки, попытка вспомнить, где ключи от машины, поддержка Лены, которая, стиснув зубы, уже считала интервалы. Дроздов-оперативник, холодный и расчётливый, куда-то испарился. Его место занял взволнованный, путающийся в простых действиях муж, для которого каждая гримаса боли на лице жены была ударом.
В роддоме на улице Туманяна время приобрело другую, тягучую форму. Бесконечные коридоры, белые халаты, успокаивающие слова акушерки. Лену увели в предродовую, а он остался в жёлтом, вылизанном до стерильности холле. Теперь его терзали уже не призраки прошлого, а абсолютно земные, животные страхи. Каждое вскрикивание за дверью заставляло его вздрагивать. Он ходил из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки, представляя самое худшее. Его внутренний диалог сменился на односложные, отчаянные мольбы: «Только бы всё было хорошо. Только бы с ней всё было хорошо. Только бы…»
Часы показывали три ночи. Он уже не чувствовал усталости, только пульсирующую тревогу. Дверь открылась. Выйдяшая акушерка с усталым, но добрым лицом смотрела на него.
— Товарищ Дроздов?
Он подскочил, сердце замерло где-то в горле. Не мог вымолвить ни слова, только кивнул, впиваясь в неё взглядом.
И тогда женщина улыбнулась. Просто, широко, по-человечески.
— Поздравляю. У вас родилась дочка. Мама и малышка чувствуют себя хорошо.
Эти слова — «дочка», «чувствуют себя хорошо» — обрушились на него, как тихая, целительная лавина. Всё напряжение, весь страх, все недели мучительных сомнений разом ушли, растворились в одном мощном, всезаполняющем чувстве облегчения и невероятного, щемящего счастья. Он прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги, и глупо, по-детски улыбнулся. Слезы выступили на глаза, и он даже не пытался их смахнуть.
Дочка. Его дочка. В этом жестоком, полном теней мире появился его самый хрупкий и самый важный свет. И как только он это осознал, к облегчению примешалась новая, свинцовая тяжесть — ответственность. Теперь ему было за кого бояться по-настоящему. Теперь у него было, что терять. И это знание было одновременно страшным и самым прекрасным на свете. Он снова посмотрел на дверь, за которой была его жена и его новорождённая дочь, и понял, что с этого момента всё изменилось навсегда.