Он вынес ребёнка из комнаты ада в холодную ночь. Мимо обезображенного тела Лены, мимо оцепеневших оперативников. Асатур бежал впереди, расчищая путь.
— Домой, — сказал генерал, усаживаясь в машину, не выпуская свёрток из рук. — Срочно вызвать врача. Детского. И молоко. Что там нужно... смесь, пелёнки.
По дороге он не произнёс ни слова, только смотрел на маленькое лицо, прижимавшееся к его груди. В его голове, поверх профессиональных раскладов и планов мести, стучала одна простая, ужасающая мысль: Дроздов, зная, что идёт конец, последним своим действием, последним рывком отчаяния, спрятал дочь. И позвонил ему. Не в службу спасения, не соседям. Ему, генералу КГБ. Это было и криком о помощи, и актом немыслимого доверия. И страшным обвинением.
***
В его квартире поднялась суматоха. Разбуженная жена, Мария Васильевна, увидев ребёнка в руках мужа, только ахнула, но, встретив его взгляд, умолкла и тут же засуетилась, превращаясь из испуганной женщины в опытную бабушку и няньку.
Когда врач осмотрел девочку и объявил, что с ней всё в порядке, что она просто крепко спит, немного переохлаждена, но невредима, Караченко наконец позволил себе опуститься в кресло в гостиной.
Он сидел, глядя на огонь в камине (его жена уже растопила), и слушал тихие хлопоты на кухне, где грели бутылочку. В соседней комнате, в импровизированной колыбели из корзины и подушек, спала дочка Дроздова. Его квартира, всегда бывшая тихой, строгой крепостью, превратилась в убежище для самого хрупкого свидетельства ночного кошмара.
Асатур тихо вошёл, доложив, что поиски продолжаются, след теряется на пустыре за домом. Возможно, его увезли.
Караченко кивнул, не отрывая взгляда от огня. Теперь это было личное. Не служебная неудача, не провал операции. Это была война, объявленная ему, его системе, и всему, что он должен был защищать. И где-то в этой ночи, мёртвый или живой, бродила ещё одна тень — тень Ивана Дроздова. А у него на руках оставалось его самое ценное, его тихое, безмолвное послание и залог будущей расплаты.
Генерал медленно сжал кулаки. Караван теней поглотил своих проводников. Но теперь из тьмы выглянул самый маленький, самый беззащитный пассажир. И это меняло все правила игры.
Глава: Тбилисский след
Дорога из Еревана в Тбилиси петляла среди осенних гор, окрашенных в багрянец и золото. Асатур ехал неспешно, хотя внутри всё сжималось от нетерпения и ледяной ярости. Через лобовое стекло «Волги» он видел знакомые серпантины, те самые, где его машину расстреляли и сбросили в кювет. Шрам на виске пульсировал, напоминая о том дне.
Пейзаж менялся по мере спуска из горной Армении в более пологие, виноградные долины Грузии. Воздух стал влажнее, пахнул опавшей листвой, дымком из труб придорожных духанов и той особой, густой грузинской осенью, когда кажется, что само время замедляет ход.
На границе, в пункте пропуска «Баграташен-Садахло», царил характерный для того времени бардак. Очереди из грузовиков, суетящиеся люди с узлами, усталые пограничники с красными глазами. СССР дышал на ладан, и границы между республиками становились всё более условными, но при этом — всё более нервными.
Асатура ждали. К его «Волге» сразу подошёл молодой человек в штатском, но с прямой спиной и внимательным взглядом оперативника.
— Товарищ Амбарцумян? Меня зовут Георгий Имедашвили. По поручению товарища Церетели. Прошу за мной, пройдёмте без очереди.
Георгий говорил по-русски с лёгким, певучим акцентом. Он был коренаст, с умными, усталыми глазами человека, который тоже видел слишком много.
Машину Асатура оставили на нейтральной полосе, пересели в тёмно-синий «Волгу» с тбилисскими номерами. Георгий за рулём ловко объезжал ямы на разбитой дороге.
— Спасибо, что встретили, — сказал Асатур, глядя в окно на проплывающие поля.
— Не стоит благодарностей, — покачал головой Георгий. — Мы все в одном строю были. Да и дело... нехорошее. Самоубийство задержанного, да ещё такого уровня — пятно на всех. Товарищ Церетели лично курирует этот вопрос.
Тбилиси встретил их серым, низким небом и запахом жареных каштанов, смешанным с выхлопными газами. Город жил своей суматошной жизнью, но за фасадом яркой южной столицы Асатур чуял то же напряжение, что и в Ереване — предчувствие бури, запах распада.
Машина миновала проспект Руставели с его помпезными сталинскими зданиями, свернула в лабиринт узких улиц старого города, и наконец остановилась у неприметного административного здания в районе Сололаки. Здесь размещался один из оперативных отделов Комитета.
Кабинет Гиви Церетели, полковника, отвечавшего за взаимодействие с союзными республиками, был аскетичен. На стене — карта Закавказья, на столе — тяжёлая пепельница, заваленная окурками «Казбека». Сам Церетели, седовласый, с лицом, изрезанным морщинами и шрамом от осколка, напоминал старого горного орла.