— Асатур, садись, — его русский был почти без акцента, отточенный годами службы. — Чай? Кофе? Или сразу к делу?
— К делу, товарищ полковник, — Асатур занял стул.
Церетели вздохнул, достал папку.
— Артак Овакимян. Задержан на частной квартире в Авлабаре. Не сопротивлялся. Был спокоен, даже отрешён. Допрос вёл я лично. Он подтвердил свою личность, от сотрудничества отказался, на вопросы о связях, о деле «Караван теней» — молчал. Говорил только одно: «Вы ничего не докажете. Игра окончена». Держался как человек, который знает, что его карта бита, но принял это.
— И как он «покончил с собой»? — голос Асатура прозвучал ровно, но Церетели уловил в нём сталь.
Полковник помолчал, закурил.
— Камера предварительного заключения в подвале этого здания. Не каземат, обычная комната с решёткой на окне, койкой, столом и табуреткой. Дежурный каждые полчаса проверял глазок. В два ночи Овакимян был жив, сидел на койке. В два тридцать — висел на решётке окна. Использовал ремень от брюк и собственное бельё, скрученное в жгут. Сделал петлю, встал на табурет, опрокинул его.
— И никто не слышал? Табурет падает, тело бьётся о решётку...
— Дежурный утверждает, что в это время у него в коридоре лопнула лампочка, он отошёл на минуту за новой. Когда вернулся — всё было кончено. Врач констатировал смерть от асфиксии. Все формальности соблюдены. Акты подписаны.
— Слишком чисто, — отрезал Асатур.
— Я тоже так думаю, — мрачно согласился Церетели. — Но доказательств иного нет. Давления сверху, чтобы закрыть дело, не было. Но и особого рвения продолжать — тоже. Всех устраивает версия о самоубийстве сломленного предателя. Кроме меня. И, как я понимаю, кроме тебя.
— Можно посмотреть камеру? И... место захоронения?
— Камеру — можно. Тело уже предано земле. Кладбище Кукия, участок для неопознанных и безродных. Поедем.
Камера была пуста и казалась безликой. Асатур стоял на пороге, впитывая атмосферу. Холодный камень стен, запах дезинфекции и тления. Решётка на окне, прочная, с толстыми прутьями. Он подошёл, потрогал их. На одном, на уровне чуть выше роста Овакимяна, остался едва заметный след — царапина, будто от трения.
— Петля была здесь? — спросил он у стоявшего рядом Георгия.
— Да. Он привязал к этой перекладине.
Асатур представил себе картину. Высокий, крепкий мужчина, бывший десантник. Чтобы повеситься таким образом, нужна не только решимость, но и сила. И главное — абсолютная тишина. Овакимян не был человеком, который уйдёт молча. В его характере была театральность, даже в падении. Это должно было быть посланием. Но каким?
— Его личные вещи? — спросил Асатур.
— Конфискованы, опись здесь, — Георгий подал листок. — Одежда, часы, портсигар, пачка денег (советские рубли и доллары), ключи, блокнот... Блокнот чистый.
— Совсем чистый?
— Первые несколько страниц вырваны. Остальное — пусто.
***
Кладбище Кукия на окраине Тбилиси было местом безрадостным. Ветер гнал по серым аллеям клубы пыли и опавшие листья. Участок, где хоронили тех, о ком некому было позаботиться, выглядел заброшенным. Свежая могила Овакимяна была отмечена лишь простым деревянным колом с прибитой жестяной табличкой и номером.
Асатур стоял у этой безымянной земли. Ветер свистел в голых ветвях деревьев. Здесь лежал человек, которого он когда-то уважал, с которым пил коньяк, чей сын играл во дворе с его покойной женой. Предатель. Убийца. И, возможно, жертва.
«Что-то не складывается, Артак, — думал Асатур, глядя на холмик. — Ты не из тех, кто сдаётся. И уж точно не стал бы вешаться в камере грузинского КГБ, как последний мелкий жулик. Тебя убрали. Аккуратно, профессионально. Но зачем? Чтобы замкнуть цепь? Чтобы я остановился?»
Он вспомнил слова Церетели: «Вы ничего не докажете. Игра окончена».
Возможно, Овакимян говорил не следователям. Возможно, он обращался к тому, кто стоял за ним. К тому, для кого «караван теней» был лишь одним из многих маршрутов. К тени, которая оставалась невидимой.
— Георгий, — обернулся Асатур к молчаливо стоявшему рядом грузинскому оперативнику. — Тот блокнот. Вырванные страницы... Их искали?
Георгий пожал плечами.
— Осмотр камеры и карманов дал ничего. Мог выбросить в коридоре, мог сжечь в пепельнице во время допроса... Но пепел не проверяли.
— А что он делал в день задержания? Куда ходил, с кем виделся?
— Мы это выясняли. Он приехал в Тбилиси три дня назад. Снимал комнату у старухи в Авлабаре. В день задержания был в Сионском соборе. Долго стоял там. Потом зашёл в духан «Омало» на улице Леселидзе, выпил два стакана вина, ничего не ел. Из духана вышел, его и взяли.