Это было похоже на приговор. Не врага, а друга. И от этого было в тысячу раз больнее.
Асатур вышел из кабинета, не помня как. Холодный ночной воздух не освежил, а лишь глубже вогнал в оцепенение. Москва. Архивы. Закрытое дело. Все его поиски, вся ярость, вся боль — всё это списывалось в утиль истории. Он сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, уставившись в темноту, чувствуя, как внутри всё рушится и превращается в прах.
***
Единственным тёплым, живым местом во всём этом холодном мире теперь был детский дом в Норк-Мараше. Машина сама повезла его туда.
В корпусе «А» уже было тихо, дети спали. Дежурная медсестра, увидев его бледное, потерянное лицо, лишь молча указала на дверь комнаты персонала. Аня была там. Она сидела за столом, при свете настольной лампы чинила разорванную книжку-раскладушку. В свете абажура её светлые волосы казались золотыми, а сосредоточенный профиль — невероятно мирным и далёким от всей той грязи, что окружала его.
Увидев его в дверях, она вздрогнула, и её лицо осветилось радостью, которая тут же сменилась тревогой.
— Асатур? Что случилось? Ты как призрак.
Он не мог говорить. Он просто подошёл, опустился на колени перед её стулом и обхватил её, прижавшись лицом к её коленям. Вся тяжесть, весь ужас, вся беспомощность вырвались наружу тихим, надорванным стоном.
— Асатур, милый, что с тобой? — её руки опустились на его голову, лаская его тёмные волосы.
Он заставил себя поднять голову и рассказал. Коротко, скупо, без эмоций — о Тбилиси, о «самоубийстве», о генерале, о Москве. О том, что дело закрыто, а он остаётся один на один с призраком, убить которого ему не позволят.
Аня слушала, не перебивая. Лицо её становилось всё серьёзнее. Когда он закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.
— Значит, всё кончено, — тихо сказала она, но не как констатацию факта, а как вопрос.
— Для них — да, — прошептал он. — Для меня... я не знаю, Аня. Не знаю, как жить с этим.
Тогда она взяла его лицо в свои ладони. Её пальцы были тёплыми и уверенными.
— Послушай меня, Асатур. Хорошо послушай. Ты дрался как лев. За правду, за друзей, за Алёну. Ты сделал всё, что мог. Теперь они отбирают у тебя оружие и поле боя. Значит, пора уходить.
— Куда? — в его голосе прозвучала горькая насмешка. — Я — это моя служба. Я больше ничего не умею.
— Это неправда, — её голос зазвучал твёрже. — Ты умеешь любить. И тебя любят. — Она помолчала, глядя ему прямо в глаза, и произнесла то, что, видимо, вынашивала давно: — Уйди. Уйди от них совсем. Навсегда. И поедем. Вместе с Алёной. В Россию. Подальше отсюда, от этих гор, которые помнят только кровь и предательство. Начнём всё с чистого листа. Просто семья. Ты, я, наша дочь.
Слова эти упали в тишину, как камни в гладь озера, породив круги, которые перевернули весь его мир. Россия. Чужбина. Но и спасение. Бегство. Но и освобождение. Он смотрел на её лицо, на сияющую внутренней силой решимость в её глазах, и чувствовал, как ледяная скорлупа внутри него даёт трещину. Из трещины хлынул свет. Тёплый, ослепительный, всесокрушающий.
— Ты... готова на это? Бросить всё? — его голос был полон изумления.
— Всё, что мне дорого, — она положила его руку себе на грудь, где билось сердце, — уже здесь. И вот здесь, — она потянула его руку к соседней комнате, где спала Алёна.
И тогда в нём что-то переломилось. Отчаяние, ярость, чувство тупика — всё это отступило перед простой, исполинской силой её любви и предложенной ею правды. Он не был больше один. У него была гавань. И чтобы защитить эту гавань, он готов был не сражаться с призраками, а увезти её подальше от них.
Он поднялся с колен и, не раздумывая, притянул её к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был не ласковым, а страстным, жадным, полным отчаянной надежды и обета. В этом поцелуе была вся боль прощания со старой жизнью и лихорадочная радость от предвкушения новой. Он чувствовал, как плачет, и слёзы смешивались на их лицах. Она отвечала ему с такой же силой, держась за него, как за спасительную скалу в бушующем море. Это был момент выбора, запечатлённый не в словах, а в огне прикосновений, в биении двух сердец, решивших биться в унисон, вопреки всему.
Через неделю, в маленькой, древней церкви Сурб Зоравар (Святого Воина) в Ереване, где камни помнили ещё времена царя Трдата, было тихо и пусто. Не было пышной церемонии, лишь священник с добрыми, усталыми глазами, дед Самвел в своём лучшем пиджаке в качестве свидетеля, да тикин Астхик, державшая на руках Алёну.