Алёна была в том самом голубом платье, которое купил Асатур. Она серьёзно наблюдала за происходящим, держа в ручках маленькую иконку, подаренную Аней.
Асатур и Аня стояли под сенью старого купола. Он — в простом тёмном костюме, она — в скромном кремовом платье, с фатой, которую одолжила Карине. Когда священник обвёл их венцом и провозгласил мужем и женой, Асатур увидел в глазах Ани не просто счастье, а глубокий, непоколебимый мир. Тот самый мир, ради которого стоит жить.
После церемонии они сразу подали в загс собранные документы на удочерение. Фамилия «Амбарцумян» теперь должна была встать в свидетельстве Алёны рядом с именем. Процесс обещали быть небыстрым, но они были готовы ждать. Теперь они были командой. Семьёй.
Выйдя из церкви на осеннее солнце, Асатур обнял жену и дочь. Он смотрел на розовые стены Еревана, на гору Арарат вдали, и в его сердце не было больше горечи прощания. Была благодарность. Этим горам, этому городу, этой тяжёлой службе — за то, что они привели его сюда, к этим двум людям, которые стали его целым миром. Тени прошлого ещё маячили на горизонте, но теперь у него было, ради чего идти вперёд — в новую жизнь, в Россию, подальше от караванов, но с собственным, бесценным грузом любви в сердце.
Глава: Батумский вальс
Их свадебным путешествием стал не поезд в неизвестность, а обещанный отдых — чистый, светлый, без теней. Они выбрали Батуми. Город, где Чёрное море целовало набережную, а воздух пах влажной солью, свободы и южной негой. Под предлогом отпуска, с новенькими, ещё пахнущими типографской краской паспортами, они сели в купе поезда Ереван-Батуми. Алёна, впервые увидевшая мир за пределами детдома, прилипла к окну, тыча пальчиком в мелькающие горы, леса, потом — в бескрайнюю, чарующую синеву моря.
Они остановились в небольшой, уютной гостинице в старом городе, с балконом, увитым виноградом, и видом на знаменитый Батумский бульвар. Их дни были сотканы из простого, забытого ими счастья.
Утром они кормили лебедей на озере Нури-Гели, где Алёна, затаив дыхание, следила за грациозными птицами. Асатур носил её на плечах, а Аня, смеясь, фотографировала их на простенькую «Смену».
Днём они терялись в зелёном лабиринте Батумского ботанического сада. Алёна бегала по японскому садику, пытаясь поймать бабочку, а Асатур и Аня шли сзади, держась за руки. Он показывал ей редкие растения, названия которых читал на табличках, а она слушала, улыбаясь, наслаждаясь звуком его спокойного голоса, свободного от прежней горечи. С самой высокой точки сада они смотрели, как море сливается с небом, и в этот момент он обнял её сзади, прижавшись губами к её виску. «Спасибо, что вытащила меня», — прошептал он. Она только прижала его руку к своей щеке.
Вечерами они гуляли по сверкающей огнями набережной, мимо знаменитых движущихся скульптур «Али и Нино», чья вечная, трагичная любовь казалась теперь контрастом их собственному, живому и новому счастью. Они ели хачапури в крошечной аджарской духане, и Асатур счищал с подбородка Ани крошки сыра, а Алёна, уставшая, засыпала у него на руках, убаюканная шумом прибоя.
Но главным чудом для них всех было море. Для Алёны — первый раз, когда её маленькие ножки касались тёплого песка и набегающей пены. Она визжала от восторга, убегая от волн, и Аня, подхватив её, бежала вместе с ней, их смех сливался с криком чаек. Асатур сидел на полотенце и смотрел на них, и в его груди распускалось такое чувство покоя и полноты, которого он не знал никогда. Он строил с дочерью песочные замки, которые тут же смывало море, а она с серьёзным видом «помогала» ему.
***
И вот однажды, когда Алёну после долгого дня укачала и увела в номер няня из гостиницы (роскошь, на которую Аня сначала и смотреть не хотела, но Асатур настоял), они остались одни. Была поздняя, тёплая ночь. Луна висела над морем огромным серебряным диском, прокладывая по воде дрожащую, светящуюся дорожку. Шум прибоя был мерным, гипнотическим.
Они вышли на почти безлюдный пляж. Босиком, Аня лишь накинула на плечи лёгкий шёлковый палантин. Песок был прохладным и шелковистым. Они шли молча, просто рядом, их пальцы сплетались сами собой.
— Я всё ещё не могу поверить, — тихо сказал Асатур, останавливаясь. — Что это моя жизнь. Что ты — моя жена. Что я имею право на такую... тишину внутри.
Аня повернулась к нему. В лунном свете её лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза — бездонными тёмными озёрами.
— Ты имеешь право на счастье, Асатур, — её голос был чуть слышен над шумом волн. — Мы — имеем.