Он не нашёл слов в ответ. Вместо них было действие. Он притянул её к себе, и их губы встретились. Это уже не был тот отчаянный, жадный поцелуй в комнате детдома. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй, полный безграничной нежности и нарастающей страсти. В нём была благодарность, облегчение и пробуждающееся желание, такое острое, что перехватывало дыхание.
Его руки скользнули под лёгкий палантин, ощущая тепло её кожи сквозь тонкую ткань платья. Она ответила ему с такой же силой, вцепившись пальцами в его волосы, прижимаясь всем телом, стирая последние следы расстояния между ними. Волна набежала и омыла их ноги, прохладная и неожиданная, но они её не почувствовали. Весь мир сузился до точки — до тепла губ, до биения сердец, до шёпота кожи.
Он медленно опустил её на ещё тёплый песок, у самой кромки воды. Луна была их единственным свидетелем. Палантин отплыл в сторону, как тёмный парус. Их любовь в эту ночь была такой же стихийной и естественной, как само море — медленные, томные ласки сменялись порывами страсти, тихие стоны терялись в рокоте прибоя. Он целовал солёную кожу её плеч, шеи, груди, а она, запрокинув голову, смотрела на бесчисленные звёзды, чувствуя, как каждый нерв поёт от его прикосновений. В этом было не просто желание, а посвящение. Слияние не только тел, но и душ, окончательное сжигание всех мостов, ведущих в прошлое. Они были здесь и сейчас — муж и жена, на краю земли, под небом, полным звёзд, и будущее, пусть и туманное, было только их.
Когда волны стали накрывать их всё выше, они, смеясь и задыхаясь, выбрались на сушу, мокрые, в песке, счастливые до головокружения. Асатур завернул Аню в палантин и нёс её обратно к гостинице, прижимая к себе, а она прятала лицо у него на шее, чувствуя, как бьётся его сердце — уже не тяжёлый, тревожный молот, а ровный, мощный и уверенный ритм жизни.
В их номере пахло морем и счастьем. Они стояли на балконе, обнявшись, и смотрели, как луна прячется за облаком. В соседней комнате мирно спала их дочь. Батуми сверкал внизу огнями, но для них это сияние было теперь внутри. Их караван, наконец, шёл не в страну теней, а в страну света. И впереди была вся жизнь.
ТЕНИ ПРОШЛОГО
ЧАСТЬ ТРТАЯ
Тени прошлого
2012 год. Город Пушкин.
Дачный дом в пригороде Санкт-Петербурга не пытался ни на что походить. Он был тем, чем был: добротным бревенчатым срубом советской постройки, утонувшим в сирени, жасмине и диком винограде.
Асатур за двадцать лет превратил участок в маленькую Армению: тут росла айва, в теплице зрели помидоры и баклажаны, а в центре сада, под специальным навесом, стоял настоящий тонир,(тандыр) сложенный его собственными руками. Рядом с ним — русская баня «по-чёрному». Это было их царство, сплав двух родин в одной.
День выдался по-питерски хрупким и ясным, редкое золотое сияние лилось сквозь листву. Из открытых окон доносились запахи готовящегося праздника: маринованный шашлык, корица из пирогов, зелень.
На дорожке, усыпанной мелким гравием, резко остановилось такси. Дверь распахнулась, и на улицу будто выплеснулся солнечный зайчик. Это была Алёна.
Ей был двадцать один год, и она была воплощением этой поздней, драгоценной петербургской весны. Золотистые волосы, унаследованные от русской матери и выгоревшие ещё сильнее, были собраны в небрежный, но изящный пучок, от которого упрямо выбивались пряди. Лицо с высокими скулами и ясными, светло-голубыми глазами Севана сияло безудержной радостью. На ней было простое белое платье в горошек и лёгкий синий пиджак, сбитый на плечах. В руках она сжимала не папку, а свёрток, перевязанный лентой. Она не шла — она летела по дорожке, гравий звонко хрустел под каблуками.
Распахнула входную дверь (она никогда не была заперта для своих) и, стоя на пороге, набрала воздуха в грудь.
— Ура-а-а-а! Дипло-о-ом!
Голос звенел, как хрусталь. В прихожей выскочила Аня, вытирая руки об фартук, с лицом, моментально расплывшимся в улыбке. Из гостиной вышел Асатур, с газетой в руках. На его обычно сдержанном, строгом лице появились лучики морщинок у глаз — он улыбался беззвучно, всем существом.
— С отличием! — прокричала Алёна, потрясая свёртком, как олимпийским факелом. — Красный! Юрфак СПбГУ! Ваша дочь — юрист!
Следующие минуты были водоворотом объятий, слёз Ани (счастливых), крепких отцовских похлопываний по спине и всеобщего ликования. Свёрток развернули, диплом с золотым тиснением передавали из рук в руки, как священную реликвию.