А потом дом начал наполняться. Пришли соседи: дядя Миша, бывший подводник, с гитарой, тётя Галина с фирменным курником. Приехали друзья из армянской диаспоры, коллеги Асатура по охранному предприятию, которое он возглавил, уйдя из всех старых структур. Примчались однокурсники Алёны, шумные, красивые, полные жизни.
Длинный стол на веранде и в саду ломился. Здесь мирно соседствовали долма и пирожки с капустой, шашлык из баранины на углях и запечённая форель, тартар из говядины и тарелки с зеленью, без которой ни один армянский стол не мыслим. Бутылки с армянским коньяком «Ахтамар» и русской водкой стояли рядом. Тосты сменяли один другой: за умницу дочь, за терпение родителей, за будущее, за Родину — и имелась в виду не одна, а обе, сплавленные в сердце этой семьи.
Асатур, в расстёгнутой рубашке, жарил шашлык, но взгляд его постоянно находил Алёну. Она была центром вселенной, смеялась, спорила о статьях Гражданского кодекса, танцевала под залихватские армянские мелодии, которые гремели из колонок, а потом под «Би-2», которых включали её друзья. В её глазах горел тот самый огонь — целеустремлённый, ясный, честный. Он смотрел на неё и видел в ней лучшее от Лены Дроздовой и стойкость от майора Дроздова, умиротворение Ани и свою собственную несгибаемость. Она была их победой. Живым, ярким, абсолютным доказательством того, что жизнь сильнее любой тени.
***
Праздник длился до глубокого вечера. Фонарики в саду зажглись, создавая уютные островки света. Гости потихоньку разъезжались, обещаясь «ещё по одной» на следующей неделе.
Алёна, сняв туфли, босиком помогала матери собирать со стола, безудержно смеясь над каким-то воспоминанием с однокурсниками.
Именно в этот момент, когда усталое, глубинное счастье наполнило дом, у калитки, заросшей диким виноградом, беззвучно остановился чёрный Mercedes S-класса. Он был иномаркой, но с какими-то слишком уж блёклыми, стандартными номерами.
Водительская дверь открылась. Вышел мужчина. Высокий, подтянутый, в дорогом, но неброском сером плаще поверх костюма. Лица в темноте разглядеть было нельзя, лишь силуэт и красно-оранжевую точку загоревшейся сигареты. Он не подходил к калитке, не звонил. Он просто стоял, прислонившись к машине, и курил, наблюдая за освещёнными окнами дачи, из которых доносились обрывки смеха и музыки. В его позе не было угрозы. Была выжидательная, терпеливая сосредоточенность. Как у человека, который приехал не поздравить, а напомнить. Напомнить, что у каждого светлого праздника бывает цена. И что счета из прошлого имеют обыкновение приходить в самый неожиданный момент.
Асатур, вышедший на крыльцо вынести мусор, замер. Его спина, знакомая с опасностью на уровне инстинктов, напряглась. Он не видел лица незнакомца, но почувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, недобрый, изучающий. Он медленно поставил пакет на землю и, не отводя глаз от ворот, шагнул из круга света в мягкую садовую темноту, навстречу тишине, нарушаемой лишь отдалённым лаем собак и шипением пепла на конце чужой сигареты. Праздник кончился.
Глава: Счёт из прошлого
Тишина сада после шумного праздника была обманчивой. Асатур, движимый инстинктами, продушившимися за годы мирной жизни, но не угасшими, бесшумно ступал по мягкой земле. Он обошёл дом, скользнул тенью вдоль забора из штакетника и вышел на улицу позади чёрного «Мерседеса». Гравий под ногами мужчины хрустнул. Асатур сделал последний шаг, его рука уже скользнула под пиджак, к рукояти старой «Беретты», всегда лежавшей в кобуре у пояса, как амулет из другой жизни.
— Я от старика Караченко, — прозвучал спокойный, низкий голос, прежде чем палец Асатура коснулся спусковой скобы. — Он просил приехать. Сам не смог. Он... на постельном режиме. Серьёзно.
Асатур замер. Имя, произнесённое в темноте под Петербургом, ударило с силой разорвавшейся гранаты. Караченко. Его генерал. Его почти отец.
— Что с ним? — выдавил он, не отводя руки от оружия.
— Время, Асатур Амбарцумян. Время не щадит никого. — Мужчина в сером плаще наконец обернулся. Лицо его в свете далёкого фонаря было не старым, но изношенным, с пронзительными серыми глазами. — Он просил срочно. Дело, которое не доверяет никому, кроме тебя. Прости за театральность.
Задняя дверь «Мерседеса» бесшумно отъехала, открывая тёмный салон.
— Мы можем ехать, или тебе нужно проститься? — спросил незнакомец, и в его тоне не было угрозы, только холодная необходимость.
Асатур взглянул на освещённые окна своего дома. Оттуда доносился смех Ани и звонкий голос Алёны. Его крепость. Его мир. Он достал телефон.