И вдруг — тишина. Гробовая, звенящая тишина, более страшная, чем любой звук.
Лёд пробежал по спине Асатура. Он бросился вниз.
Гостиная была залита полуденным светом. На большом экране плазмы застыла улыбающаяся физиономия ведущего. Аня стояла посреди комнаты, спиной к нему. Она была неподвижна, как статуя. Её руки безвольно висели вдоль тела. Из динамиков полился плавный, уверенный баритон, тот самый, что Асатур слышал в кабинете Караченко:
«...и, как признался сам Михаил Сергеевич, его вдохновляет память о трудных временах, о жизни прожитое в детском доме, его желание достичь высот , чтобы помогать, заботится о людях ,о новом подрастающем поколении ...»
Камера крупным планом взяла лицо. Седые виски. Стильные очки. Широкая, победоносная улыбка. Волжин. Матвиенко.
Аня не издала ни звука. Она лишь медленно, как в страшном замедленном кино, подняла руку и прижала ладонь к экрану, к тому месту, где было лицо. Пальцы её дрожали мелкой, частой дрожью.
— Аня... — хрипло позвал Асатур, сделав шаг вперёд.
Она обернулась. Лицо её было абсолютно белым, без единой капли крови. Глаза, огромные и пустые, смотрели сквозь него, в какую-то невыносимую реальность, которая только что рухнула на неё. Из этих глаз беззвучно, обильно текли слёзы, оставляя блестящие дорожки на мертвенной бледности щёк. Губы шевельнулись, но не издали звука. Только тихий, хриплый выдох, больше похожий на стон.
Потом её тело дрогнуло, затряслось. Она попыталась сделать шаг, споткнулась о край ковра и медленно, почти грациозно, осела на пол, как подкошенный цветок. Голова её упала на грудь. Дрожащая рука всё ещё была вытянута в сторону телевизора, где улыбался её пропавший муж, её герой, её призрак, восставший из небытия в сиянии славы и лжи.
— МАМА!
Визг тормозов во дворе, отчаянный крик, топот ног по гравию — всё это слилось в оглушительный хаос. Алёна влетела в дом, сбрасывая на ходу сумку. Она застыла на пороге гостиной, увидев отца, стоящего на коленях рядом с бездвижным телом матери.
— Папа! Что с ней?!
— Звони в скорую! — рявкнул Асатур, голосом, которого сам не узнал. — Сейчас же!
— Почему ты не позвонил мне раньше! — воскликнула Алёна, её голос издавался сквозь хрип и обильных слез.
Асатур прижимал Аню к себе, чувствуя, как её тело обмякло, стало непомерно тяжёлым. Он тряс её, гладил по щекам, шептал её имя, умолял открыть глаза. Но её взгляд был застеклённым, устремлённым в потолок. Уголок рта подёргивался.
Алёна, рыдая, кричала в телефон адрес, её голос срывался на истерику.
Скорая примчалась через десять минут, которые показались вечностью . Санитары ловко, почти безжалостно, отстранили Асатура, уложили Аню на носилки. Лицо её было уже асимметричным, уголок рта оттянут вниз.
— Инсульт, похоже, — бросил один из фельдшеров, пока они несли носилки к машине. — Острый. Вам с нами?
— Я на своей, — автоматически ответил Асатур, хватая дочь за руку. — Алёна, поехали.
Они мчались за «скорой» по петляющим дорогам, нарушая все правила. Алёна билась в истерике на пассажирском сиденье.
— Что случилось, папа? Что с ней? Она же была здоровой!
— Не знаю, дочка, не знаю... — он врал, сжимая руль до хруста в костяшках. Его сердце разрывалось на части: одна — там, с Аней в машине «скорой», другая — здесь, с дочерью, третья — в том страшном знании, которое убило его жену.
***
В приёмном отделении больницы царил привычный хаос. Аню сразу повезли на обследование — КТ, МРТ. Асатур и Алёна остались в холодном, вылизанном до стерильности коридоре, на пластиковых стульях. Время потеряло смысл. Каждая минута капала, как тяжёлая свинцовая капля.
Врач, молодой мужчина с усталым лицом, вышел к ним через час. В его глазах не было надежды.
— Обширное геморрагическое кровоизлияние. Область... обширная. Давление запредельное. Скорее всего, был сильнейший эмоциональный шок, спровоцировавший разрыв сосуда. Мы делаем всё возможное, но... — он вздохнул, — готовьтесь к худшему. Шансов... практически нет.
Алёна зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. Асатур стоял, как истукан, чувствуя, как земля уходит из-под ног. «Эмоциональный шок». Эти слова жгли его изнутри, как раскалённое железо. Он был соучастником. Он был тем, кто принёс этот шок в их дом, спрятав правду.
Ещё два часа адского ожидания. Потом вышел другой врач — пожилой, сутулый. Он просто покачал головой, не говоря ни слова.
Всё….
Мир сузился до белой двери палаты интенсивной терапии, за которой лежало бездыханное тело женщины, которая была его воздухом, его тихой гаванью. Аня ушла, не проронив ни слова, унесённая цунами правды, которую она увидела в экране телевизора. Ушла, так и не узнав всей правды. Или узнав её в тот последний миг, в том страшном озарении, которое стало для мозга смертельным ударом?