***
Асатур стоял у окна в коридоре, глядя на темнеющее небо. Внутри была пустота, холодная и бездонная. Рядом, прижавшись к нему, плакала Алёна. Его дочь. Дочь Ани. Тень Матвиенко легла теперь и на неё. И Асатур знал — война, о которой говорил Караченко, только что перешла в новую, самую страшную фазу. Он потерял жену. Теперь он должен был любой ценой защитить дочь. Даже если эта цена — его собственная душа, его последние остатки чести и покоя. Караван теней наконец добрался до его порога и забрал свою первую, самую дорогую дань.
Глава: Невысказанное
Похороны были тихими и невыносимо правильными. Хоронили на маленьком кладбище в Пушкине, под сенью, упавшие от ветра на землю как кавер, клёнов. Небо было низким, цвета мокрого асфальта, и моросил холодный, назойливый дождь, словно сама природа оплакивала уход Ани.
Народу пришло много. Соседи, коллеги Асатура по охранному предприятию, армянская диаспора, смущённые и скорбные, друзья Алёны, державшие её за руки. Была даже пожилая пара из детского дома в Норк-Мараше, прилетевшая из Еревана — тикин Астхик и Карине . Их морщинистые лица были застывшими масками горя.
Асатур стоял у края могилы, прямой и негнущийся, как стальной штырь. Он не плакал. Слёзы, казалось, застыли у него где-то глубоко внутри, превратившись в острые осколки, режущие изнутри. Он лишь сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как Алёна, прижавшаяся к нему, вздрагивает от каждого рыдания. Её рука в его руке была ледяной и безвольной.
Гроб опускали под монотонные, печальные слова священника. Земля, ударяясь о крышку, звучала глухо, окончательно. Асатур бросил горсть почвы и почувствовал, как что-то в нём окончательно рвётся, уходит в эту сырую темноту вместе с белым гробом и женщиной в кремовом платье, которая навсегда останется в его памяти, улыбающейся на свадьбе в Сурб Зоравар.
***
Поминальный обед прошёл в том же гнетущем, церемонном ритме. Дом был полон людей, запаха приготовленной еды и приглушённых разговоров. Асатур механически принимал соболезнования, кивал, благодарил. Алёна, бледная как полотно, сидела в углу, окружённая подругами, и смотрела в одну точку. Её глаза были опухшими, пустыми.
К вечеру гости, наконец, разошлись, оставив после себя тишину, хрусткий осенний воздух в прихожей и горы немытой посуды. В доме пахло едой, цветами и смертью. Асатур запер дверь, медленно прошёл в гостиную. Алёна уже была там. Она сидела на диване, на том самом месте, где неделю назад упала её мать. Она сняла чёрное платье и была теперь в простых спортивных штанах и свитере, кутаясь в них, как в панцирь.
Они сидели молча. Тишина была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным. Она давила на уши, звенела в висках. Асатур уставился в тёмный экран телевизора, который так и не решился включить с того дня. Алёна смотрела на свои руки, сложенные на коленях. На каминной полке тикали часы, звук их казался неприлично громким, назойливым, словно отсчитывающим время до следующей катастрофы.
Так прошло, может, десять минут, может, полчаса. Время потеряло смысл.
И вдруг тишину разорвал её голос. Тихий, хриплый от слёз и невысказанных вопросов, но абсолютно чёткий.
— Папа.
Он вздрогнул, медленно перевёл на неё взгляд.
— Ты мне ничего рассказывать не хочешь?
Сердце Асатура упало, замерло, а затем забилось с такой силой, что ему показалось, она слышна в тишине комнаты.
— О чём, Алёна? — его собственный голос прозвучал глухо, отчуждённо. — Что рассказывать? Мама... у мамы было слабое здоровье. Скрытая гипертония. Врачи сказали...
— Врачи сказали «эмоциональный шок», — перебила она, и в её глазах вспыхнул первый огонёк — не горя, а гнева, нетерпения. — Какой шок, папа? Что она увидела? Почему ты с той ночи, когда уехал по «срочному вызову», ходишь как приговорённый? Почему мама в последнюю неделю смотрела на тебя, как на незнакомца? Что ты от неё скрывал?
Он почувствовал, как по спине бегут мурашки. Старая, отработанная привычка — уходить в глухую оборону, — сработала мгновенно.
— Ты всё это придумала, дочка. Устала. Нервы. Мама ничего не видела. Это был несчастный случай.
— Не несчастный случай! — она вскочила с дивана, её лицо исказилось. — Она смотрела телевизор! Я нашла пульт на полу! Там шёл какой-то дурацкий репортаж об открытии клиники! Что в нём могло быть такого, чтобы убить её? Говори!
— Алёна, успокойся, — он попытался встать, сделать шаг к ней, но она отпрянула, как от чумного.
— Не подходи! Не говори «успокойся»! Я не ребёнок! Мне двадцать один год, и я только что похоронила мать! Я имею право знать! Ты что-то скрываешь. И это что-то её убило. Я это чувствую!