Джон бесцеремонно схватил ее и начал с любопытством рассматривать.
— Ну и развалина! — сказал он весело.
— Неправда! — горячо возразила Розмари. — А если даже и так, то с твоей стороны нелюбезно говорить с ней подобным образом. С ней нужно обращаться вежливо.
— Слушай, а как заставить ее покатать меня?
— Ты не должен заставлять ее. Нужно вежливо попросить в стихах.
— Ты хочешь сказать, что мне придется сочинять стихи? — Джон сказал это таким голосом, будто ему предложили запрыгнуть на Луну.
— Ладно, раз уж это моя метла, — сказала Розмари, — на худой конец, я попробую. Но только катайся недолго, чтобы она не теряла волшебной силы. Один разочек облети комнату.
Они сходили за листком бумаги и после небольшой дискуссии у них вышел стишок, который им обоим очень понравился.
— Теперь оседлай метлу, произнеси стишок вслух и держись крепче!
Джон сделал все, что ему было сказано, и громко произнес:
Ты по комнате большой Покатай меня, друг мой.Рывком, из-за которого Джон чуть не свалился, метла поднялась в воздух и влетела в гостиную. Она кружилась по комнате на высоте трех футов от пола. Было не очень удобно, потому что, когда Джон сгибал ноги, он задевал мебель. Он сбил вазочку с васильками, и вода вылилась на лучшую скатерть миссис Браун, которую Розмари взяла без разрешения. Метла яростно срезала углы, так что не уступала хорошему грузовику. Джон с сияющим видом продолжал кружиться по комнате, подражая гудению самолета.
Розмари была в восторге. Теперь он убедился, что вся история была чистой правдой! Метла кружилась и кружилась. Джон уже перестал подражать самолету, а вскоре — и улыбаться.
— Рози, по-моему, я уже накатался. Как мне ее остановить?
— Ой, милый! — сказала Розмари, — мы не упомянули в стишке, сколько кругов она должна сделать.
— Ну, давай быстрее, скажи это сейчас… Мне немного нехорошо.
— Я постараюсь, — забеспокоилась Розмари, — но мне нужен листок бумаги. Без этого я ничего не сочиню.
Она не помнила, куда они дели карандаш, а когда, наконец, нашла его под кроватью, от волнения уже не могла ничего придумать. К этому времени Джон сильно побледнел и вцепился обеими руками в метлу. Розмари схватила карандаш и стиснула зубы до боли, но все было бесполезно. Она не могла ничего сочинить. Джон только слабо шептал:
— По-моему, я сейчас… — как вдруг в комнату тихо вошел Карбонель.
— Ой, Карбонель, милый! Пожалуйста, пожалуйста, останови метлу! Мы забыли сказать, сколько ей нужно сделать кругов, и она теперь не останавливается! А Джон, по-моему, сейчас просто умрет. Что нам делать?
Ответа не было, только Джон издал слабый стон.
— Нет толку говорить мне, потому что я все равно не слышу! — сказала Розмари.
Кот вырвался из ее объятий и встал в центре комнаты. Последовала пауза. И, запинаясь, как будто в ожидании, что его поправят, Джон слабо произнес:
Прости мне грубый мой язык, Я с метлами общаться не привык. За дерзости, молю тебя, прости И на кровать спокойно опусти.И в тот же миг мягко, как лодка, плывущая по спокойному морю, метла спланировала в спальню и приземлилась на кровать Розмари, где Джон и остался лежать рядом с метлой, полный благодарности к комковатому матрасу, за вновь обретенное ощущение «земли под ногами». Розмари с округлившимися от волнения глазами вбежала за Карбонелем в спальню. Черный кот положил передние лапы на кровать и посмотрел на закрытые глаза Джона и его бледное лицо, а Розмари быстро дотронулась до метлы.
— Через минуту он поправится. А все из-за того, что вы все так любите выпендриваться, — строго сказал Карбонель. — Сначала вчера ты произнесла заклинание, и я должен был оторваться от моего обеда… Самого очаровательного куска печенки, какой я когда-либо видел… бежать шесть миль с бьющимся сердцем и для чего? Ни для чего! — добавил он с горечью. — Если тебе хотелось показать мальчику, что ты умеешь колдовать, почему ты не выкинула чего-нибудь поинтереснее… Например, превратила бы его в жука или во что-нибудь в этом роде…
— Не надо! — закричал Джон и сел на кровати, его щеки начали розоветь.
— Но ведь я не умею превращать людей в жуков, — запротестовала Розмари.
— Еще бы ты умела, — нехотя ответил Карбонель. — Но этот спектакль, который ты устроила с метлой, совершенно непростителен. Бедной старушке нужны покой и тишина, а я видел несколько прутиков, валявшихся рядом с дверью. Ты ее, видимо, сильно обидела. Поэтому я вставил в стих строчку: «Прости мне грубый мой язык…». Она так срезает углы, только если ее очень расстроить.