— Там в носу, он раненый, без сознания…
— Достаньте там старшего лейтенанта! И врача сюда! Старшину обогреть, накормить, помыть, переодеть!
Лодка тем временем уже встала на палубу, петли стянули и перекорёжили крышу. Я подёргала мичмана – боцмана:
— Вы крышу срежьте, там я всё верёвочками завязала, она теперь точно не нужна, иначе лейтенанта не достанете, товарищ мичман!
— Ты не волнуйся, дочка! Всё сделаем. Ты иди лучше, вон баталер, сейчас тебя мыться отведёт…
— Там в мешке пакет секретный, не могу без него идти! Отвечаю, пока командованию не сдам!
— Ладно! Сейчас достанем всё! И командира твоего и пакет тоже… Да ты не плачь! Всё уже хорошо…
— Мне бы водички тёплой попить, а то в горле сухо…
— Сейчас тебе чаю горячего с сахаром сделаем…
— Нельзя мне, неделю не ела… Мне только воды пока, а потом чаю очень жидкого и сахара пол-ложки, если можно… — в горле от попыток говорить и шёпота, уже всё было разодрано и горело. От напряжения перед глазами мутилось, я ухватилась за какую-то торчащую железку, чтобы не упасть…
Дальше, как в полусне я смотрела, как моряки быстро сковырнули нашу крышу и из сена вынули лейтенанта, как положили на носилки и вокруг него захороводил местный эскулап с белыми лейтенантскими нашивками, это вроде как военфельдшер… Я как-то отстранённо подумала, что если бы пациент был мёртв, то медик бы не колготился, а прикрыл чем-нибудь лицо и может фуражку снял. Это значит, я довезла своего первого и единственного пациента вопреки всему. Видимо ответственность за судьбу лейтенанта была одной из ниточек заставлявших меня держаться, потому, что я почувствовала, как силы буквально покидают меня, как воздух из проколотой камеры, я оттолкнулась от железки, сделала пару шагов к нашему раскуроченному ковчегу, протянула руку и падая, в последнюю секунду ускользающей ясности сознания, удовлетворённо ощутила, как мои пальцы ухватили горловину вещмешка…
Я не знаю, кто и что со мной дальше делал… Только помню, что меня, лежащую где-то под тёплым одеялом, тормошили и я сквозь не желающий уходить сон рассказывала кому-то, что надо срочно связаться со штабом округа и майором Николаевым из разведотдела, сказать, что вернулась группа Викулина. Я ещё помню, что повторила несколько раз как самое важное, что Николаева зовут Сергей Николаевич. И что все наши вещи нужно передать только ему лично в руки…
Дальше в памяти остались какие-то обрывки, когда я всплывала из глубин беспамятства…
Вот меня много рук несут завёрнутую как ляльку и кладут на что-то жёсткое, а чей-то голос бубнит дыша на меня духом ядрёного самосада: "Вещички все твои мы тут вместе положили, всё сделали, всё в аккурате, не волнуйся! Живи, дочка!.." и что-то тяжёлое и мягкое подталкивают мне под ноги, вынуждая сгибать колени…
Вот меня в тепле… В ТЕПЛЕ! Среди какого-то рокочущего грохота и запаха нашей кочегарки зимой, голенькую поливают такой замечательной ТЁПЛОЙ водой и обтирают скользко с мылом, так нежно и заботливо, переворачивают и обмывают дальше, а я лежу на деревянных досках и мне кажется, что это бабушка меня моет в нашей деревенской баньке… Только мешает запах и доносящийся рокочущий бас: "Вот ты ж вроде образованный человек, Грибокраду своёму клялся, а язык у тя срамной, что у змеюки козюли!..У меня ж дочки старше неё будут, нешто я их, птичек моих, не мыл никогда?… Вот ведь девке досталось-то… Жуть просто… Гли-ко, живого ж места нет… И пошто мужика-то заместо её не нашли?… Не, что ни говори, девка-кремень! Невестку бы таку взять… Не, волосы не трожь, у баб это дюже важно! Мы дойдём скоро, а там по холоду повезут, с мокрой головой застудить могут… Ну давай, Феофаныч…" Чего должен дать незнакомый Феофаныч я так вспомнить и не смогла…
Вот меня трясёт под знакомо завывающий натужно мотор полуторки, подбрасывает и снова стукает об деревянный жёлоб носилок, если бы не тонкое обернувшее меня одеяло и подложенное под голову, что-то мягкое, я была бы вся в синяках и занозах… Кто-то громко стучит и сипло кричит: "Эй! Ты! Не картошку везёшь! Аккуратней давай!"… Чьи-то неловкие руки пытаются поправить меня на носилках, наверно я съехала в сторону от тряски… Сбоку одеяло видимо сбилось и мне под него подлезает холодный воздух, я силюсь пошевелиться и открыть глаза, но не могу и ничего не вижу, темно… Лишь успокаивающая мысль гаснущего сознания: "Темнота – это хорошо! Значит нас с берега не увидят…" Додумать, почему ещё темнота это хорошо я не успеваю…
Вот меня куда-то несут, потому что гулко топочут каблуки и меня плавно качает… Потом заполошный женский крик: "Полина Ягнатовна! Там это, там сказали, что ранетого моряки привезли! А сами девку голую тащут!.. Кони застоялые! И гогочут! Бесстыжие!.. Так рази так можно?! Что делать-то?!.."