Но Шуя-река изменилась, на Шуе теперь живут такие потомственные рыбаки, как Петро Гадов, на Шуе новые законы, и Василию, рожденному для прямой, медвежьей жизни, пришлось пойти по лисьим тропам. Работал он на воде действительно «умственно»: появлялся на реке и на озере вслед за рыбнадзором, обходил рыбоохрану стороной, и не знал никто, где, что и чем ловил сегодня Васька Чикулай.
И вот, с шутками и насмешками над неудачниками, с хитростью и звериным нюхом на воде, с честью и почетом в поле жил у самой реки запретный промышленник Василий Феклистов, по прозвищу Чикулай.
Это прозвище отыскал он сам для себя. Как-то на охоте заметил Василий охотииспектора и договорился с товарищем по охоте назваться в случае чего другими именами. Товарищ выдумал для себя что-то попроще, а Василий взял себе псевдонимом откуда-то слышанное слово «чикулай». Так и пошло с тех пор по реке, по озеру Чикулай да Чикулай. И бывает же так, найдет какое-нибудь прозвище человека и станет его хозяином. Не знаю, кем был Чикулай до Феклистова, но Васька Чикулай видится мне всегда смешливым, хитрым придурком со щелочками чуть раскосых глаз, в драной зимней шапке, в измазанном ватнике и в вечных рыбацких сапогах. И всегда он в своей шустрой лодчонке-душегубке, которая не бежит прямо от рыбнадзора, а вильнет хвостом и исчезнет в глухом тростнике.
И ветер не ветер, волна не волна, дождь ли, снег ли — катит Василий Чикулай куда-то по реке, по озеру, и нет в его лодке ни сетей, ни неводка, лишь небольшой багорчик, черпачок откачивать воду из лодки, коротенькая удочка, а в носу двуручная корзинка то ли из-под картошки, то ли из-под дров. Прикрыта эта корзинка драным мешком, и пойми ты, куда едет человек. Но везет Василий домой не картошку и не дрова, а рыбу, везет исправно, когда мало — только в корзинке, когда побольше — то еще и в мешке.
И думаю я часто, что остановит такого Чикулая, которому не надо ни вина, ни курева, ни рыбы в магазине и который, пожалуй, никогда не согласится поехать рыбачить со своей реки на какие-то лесные озера?
— А зачем? На наш век и здесь рыбы хватит. Умственно надо работать.
Вот так и живут на реке два потомственных рыбака, видят друг друга чуть ли не каждый день. Один — Петро Гадов, другой — Василий Феклистов. Петро Гадов возится с птичками, с кроликами, разводит фруктовый сад, а Василий Чикулай ловит в реке всякую рыбу. Живут, дружат, а чаще ссорятся. Василий смеется над птичками Гадова — мол, докатился рыбачок, а Петро поминает похождения Феклистова на воде дурными словами. И как помирить этих двух людей, просто не придумаю. А может быть, это и не надо…
ПТИЧКИ ПОД ОКНАМИ
Дом, в котором я поселился, стоял на краю поселка задом к неглубокой протоке — рукаву реки Шуи и окнами на вкривь и вкось перерытый участок земли, перешедший в мое пользование вместе с домом.
Великим огородничеством люди, жившие здесь до меня, не занимались, землю не берегли, за землей не ходили и больше надеялись не на землю, а на навоз, который чаще не по осени, а прямо по весне вывозили на огород, перемешивали плугом с выветрившейся до песка землей, и сажали по этому навозу-песку картошку. В другие сырые лета картошка удавалась — тем и были довольны.
Не лучше обращались с землей и иные огородники, что покапывали землю вокруг моего дома. Каждый из этих огородников жил где-то в поселке и имел там, около своего дома, вполне приличный приусадебный участок, а здесь, на отшибе, по какому-то, точно не известному никому правилу держал еще и дополнительные клочки земли. Эти клочки земли, как скажут здесь, просто набирали, так же возили сюда навоз, так же перепахивали навоз и землю и так же надеялись больше на навоз и на дожди, чем на свои руки. Если такой клочковый огород отказывался вдруг родить год-другой, то его могли бросить и кинуться еще куда-нибудь за новыми огородами на старых колхозных клиньях, которые по тем временам совхоз, создававший Шуйские обширные поля, не очень-то помнил.
Словом, терзали эти клочковые огороды как хотели и обосноваться на одном месте не стремились, ибо разбросанное по разным местам клочковое хозяйство вполне устраивало тех, кто бойко приторговывал ранней картошкой на городском рынке. С одной стороны, и надо было бы закрепиться на одном месте, утвердиться в праве на огород, удобрять землю, уничтожать сорняки, но беда в том, что некоторые огородники и слышать не хотели о некой крамольной идее — свести воедино все свое клочковое имение. И причина этого упрямства открылась мне после обстоятельного разговора с главным агрономом совхоза, человеком заслуженным, умным и все понимающим…
Оказалось, что некоторые старые колхозные клочки, доставшиеся совхозу от прежнего хозяйства и разбросанные по пустошам и островным мысам, действительно подзабылись, а в это время и объявился частничек, который стал покапывать брошенные клинушки то там, то здесь, подыскивая тихие и урожайные на картошку места.
Картошка на Севере всегда в цене, а если посадить на своем огороде раннюю «хибинку», то, глядишь, к июлю, когда цена на картошку повыше рубля за килограмм, можно и получить на рынке хорошие деньги. Подсчитали мы с главным агрономом, что с участка, положенного поселковому жителю, то есть с огорода в пятнадцать соток, можно выручить ой какие большие рубли. Ну а если увеличить дозволенный огород, подрасширить его раза в два-три? То тут уж деньги складывать некуда… Но вот беда: не увеличить, не расширить тебе огородик, положенный у дома, ибо передает тебе государство землю для нужд семьи, для своего свежего овоща на осень, на зиму, а не для рыночных операций.
Так и живут по другим местам тихо и мирно сельские жители, подкапывая у себя на огороде раннюю картошечку, варят ее свеженькую, свою и кушают на здоровье с маслом, со сметаной или со своим же хрустящим огурчиком. Знают эту жизнь и по Шуе, увлекаются теперь и теплицами, выращивают не только огурцы, но и помидоры, но не принял кое-кто эту добрую жизнь и кинулся искать по разным дальним клочкам вспомогательное хозяйство.
Немного таких людишек оказалось по поселку, но все-таки нашлись. И когда поинтересовался я, кто из этих «огородников» самый имущий по земельным наделам, то услышал, что попахивают некоторые там, там да еще там соток, поди, и за пятьдесят. И странное дело, найдешь такой огород, подивишься густой картофельной ботве, но никогда не сыщешь хозяина — хоть копай себе и увози, и некому тебя остановить.
Люблю я землю, приучили меня к труду на земле, хоть и жил я всегда в городе, знаю, как и что вырастить, знаю, что щедра земля и добры ее подарки. Видел и знал я сам, как в послевоенные годы сажали на огороде огурцы, дышали на них, таскали из-под горы, с Оки, тяжелыми ведрами воду согнувшиеся под коромыслами полуголодные мальчишки и девчонки, а потом возил тогдашний горемыка колхозник эти огурцы в душных поездах на рынок, чтобы справить детишкам какую обувку к школе. Было так, считал и я каждую картофелину, считал, хватит ли на зиму… И славны были те люди, что в страшные годы военного пожарища вырастили и научили нас ценить кусок хлеба, вареную картофелину и каждый малый клочок матушки-земли. И не было в этих людях животной жадности, хотя и ходили их полуголодные, голопузые пацаны и пацанки босиком до самых морозов.
Вот почему и не мог я спокойно смотреть, как обращаются с землей, как высасывают ее до песка и гонят продукт измученной земли по рублю за килограмм и складывают эти большие рубли не на обувку голопузым пацанам, а на тяжелые мотоциклы, легковые машины и на каменные дома, отделанные мраморной крошкой…
Интересовала меня и психология таких подпольных кулачков. Сталкивался я с ними и на людях, и без посторонних глаз, догадывался о их чувствах ко мне, а то и со стороны приходили в мой адрес и предупреждения, и обвинения в самых страшных грехах. И понимал, ох как понимал, как выглядел когда-то истинный кулак по средней Руси, где пошире поля! И узнавал я для себя, что почти все местные подпольные кулачки как-то да связаны с прежним звероватым кулачеством. Были это не местные люди, не коренные жители. Попали они сюда вместе с батюшкой-кулаком эдак лет сорок тому назад, и перебрался их батюшка на Север, расстался в прежние времена с раздольным широкопольем совсем не по своей воле. И ни один местный житель, ни один коренной карел, ни один коренной славянин не умыкали потихоньку земличку и не лезли в первый ряд на городском рынке.