Кончалась зима. Длиннее становились дни, и у стены дома на солнцепеке осел и покосился седой морозный сугроб. А потом над сугробом вспыхнула робким огоньком первая весенняя капель. Капель налилась, потяжелела и маленьким солнышком мелькнула сверху вниз.
И почти тут же у меня под окном раздался громкий, задиристый воробьиный крик. А следом за этим три воробья взмыли к самой крыше, сбились в серый комок и, кувыркаясь, трепеща крылышками, свалились вниз на подтаявший сугроб.
Началась весна, начались воробьиные ссоры, и все ниже и ниже стала опускаться с крыши большая голубая сосулька. Тут-то и заметил я, что мои воробьи вроде бы никуда не стали улетать на ночь. Дождался я нового вечера и совсем точно узнал, что воробьи забираются теперь спать под крышу моего дома. А потом я увидел воробья с соломинкой в клюве. Он сидел на проводе над самым окном и с любопытством заглядывал ко мне в комнату…
Теперь каждое утро я внимательно прислушивался: не раздастся ли в гнезде под крышей писк птенцов. И птенцы скоро запищали. Запищали и там, куда старый воробей носил соломинки, запищали и еще в одном месте — выходит, что другое гнездо я как-то просмотрел. Но зато потом я очень внимательно наблюдал и за птенцами, и за их родителями.
И не удивился я, когда заметил, что носят мои воробьи своим птенцам и бабочек, и мух, и комаров, и гусениц. Знал я, что первый друг и помощник человеку и в городе, и на селе наш «доморощенный» воробей, который целыми днями крутится и крутится под ногами что-то выискивая, что-то высматривая. И так без конца до самой осени, пока не вырастит всех своих птенцов. А до осени приходится воробью выращивать и учить летать не одно, а целых два или три поколения желторотых ненасытных воробушков.
Вот и посудите сами, кого должен я благодарить теперь за урожай на своем огороде… Конечно, неутомимого работягу, серого воробья, что, попискивая, покрикивая для храбрости и веселья, денно и нощно торчит у меня под окном.
И я очень прошу всех, кто может понять, что любование птичкой — это любование жизнью. Не обижайте птиц, не обижайте и воробья, который не только сбережет урожай на вашем огороде, но и поможет в трудную минуту не упасть духом, поможет по-своему, по-воробьиному ясно и просто. Только прислушайтесь, присмотритесь к воробью, и вы обязательно поверите, что жив он, ей богу жив старый бродяжка…
ДОМ
Была Шуя до недавнего времени вся-вся деревянная, если не считать шоссейного и железнодорожного моста, на которые пошли железо и бетон.
От старой седой Шуи достались сегодняшнему поселку древние, поставленные на плоты вместо фундамента чисторубленные дома-крепости на две половины, в два этажа, а то и с жилой светелкой в третьем этаже. Дома эти, как-то уцелевшие в пожаре войны, встают вдруг перед тобой старой северной силой над домиками поменьше, пожиже, поставленными уже после войны. Но и этих домиков-теремков не хватило на всех, и ставил совхоз наскоро, временно совсем хилые жилища — щитовые, засыпные дома-бараки на четыре семьи каждый, отводя одной такой семье, не имевшей своей крыши, по комнате и по крохотной кухоньке.
Сейчас таких полурассыпавшихся жилищ-бараков, по-моему, в Шуе уже и не осталось, но другие, сработанные из дерева брусчатые дома есть, живут в них помаленьку, и кое-кто не собирается переходить из этого брусчатого дома даже в благоустроенные трехкомнатные квартиры. И секрет в том, что дом из бруса теплый, просторный, строились такие дома уже не на четыре, а на две семьи, передавалась одна трехкомнатная квартира семье побольше, а семья поменьше получала двухкомнатную. Все здесь было хорошо: и глубокий сухой подпол, и высокий потолок, и светлые окна, и ладно пригнанный друг к другу струганный на станке брус стены, что не пускала в квартиру никакой холод, и большая, просторная кухня, которой позавидовал бы иной городской житель, живущий в блочной малогабаритной квартире, и, конечно, здоровый сухой воздух деревянного дома.
К каждому такому дому придавался сарай для скота, полагался дворик для кур, собаки, свиньи, выделялся тут же и участок земли, где можно было вырастить любой овощ себе на потребу, развести любую ягоду, любые цветы… Словом, рай это, а не жилье для человека, собравшегося жить в таком доме не один год.
И казалось мне, что такие брусчатые строения и будут ставить дальше, убирая развалившиеся хибарки. Да и ставить, видимо, было из чего: лес рядом, пилорама у совхоза есть своя, так что на месте и брус можно было делать. Но что-то изменилось, что-то не учел я в своих рассуждениях, и стали поговаривать по Шуе о новом агрогороде из кирпича, с вольной водой и с уборной в доме, а там, мол, и центральное отопление подключат. Шла речь о том, что лет через десять — двадцать поставят на месте деревянной Шуи настоящий каменный город, и сотрется таким образом окончательно грань между городом и деревней на шуйской земле.
Забегая вперед, скажу, что дождался я, когда над рекой Шуей поставили первые десять четырехквартирных домов, когда подняли в четыре этажа еще три каменных дома. Жил я и в этом каменном городке, видел, как приживаются люди под новыми крышами — видел еще одну значительную революцию в жизни северного поселения. Расскажу я об этом, обязательно расскажу, но сначала мне очень хочется вспомнить все северные дома, в которых я жил до того, как оказался в трехкомнатной благоустроенной квартире, которой откровенно позавидовал бы любой городской житель…
Как-то принялся я считать, какие жилища принимали меня на северной земле, сколько рубленых домов, бараков, сараев, избушек, засыпных и брусчатых домов служило мне жилищем по северным лесам, и сбился со счета. Причем не был я в этих жилищах квартирантом, постояльцем, а считался хозяином, сам правил и вершил свою жизнь, сам правил и вершил сложное домашнее хозяйство. Но как ни велик оказался список знакомых мне поселений, домов, бараков, избушек, есть в этом бесконечном перечне такие встречи, которые ни забыть, ни похоронить нельзя…
В глухие северные зимы два года подряд верно и добро хранили меня стены изумительного по своей уютной простоте, крепкого, несмотря на свою вековую историю, домика-теремка, который и не грех было бы перевести на Кижи, если бы дорога к Кижам от дальнего лесного озера была попроще. Было у этого домика четыре окна на перед и по два на стороны, были рубленый коридор, рубленая кладовка, рубленый сеновал, рубленый двор для скота под сеновалом, крытое северное крыльцо и ладная печка-сказка. Достались мне вместе с этим домом баня, о которой я уже говорил, и странный амбар.
Отыскал я в кладовке на стене огромный ключ — что там ключи-символы, которые дарят теперь мэры городов своим почетным гражданам. Ключ был красив литьем и тяжел настолько, что можно было им свалить любого быка, лишь угадай по месту. И полагалось этим оружием-ключом отпирать дверь амбара.
Сам амбар был не велик — с хорошую баню. Стоял он на камнях в озере, и, чтобы добраться с ключом к заветному замку, пришлось мне разуваться и закатывать повыше брюки. И вот наконец тяжелая, почти не состарившаяся дверь; лишь сетка неглубоких морщинок по дереву говорила о том, что сработали эту дверь давно, и давно она хранила, преграждала путь в амбар и дождю, и ветру, и снегу.
Потайной замок откликнулся ключу, звякнул, да так звякнул, что с забора поднялись на крыло вороны. Звякнул еще раз вдогонку перепуганным птицам, и дверь, скрипнув, как в настоящей сказке, подалась, отозвалась ленивым скрипом потревоженных, давно спавших петель. И открылось мне помещение странного амбара, что век свой стоял над водой.
По трем стенам амбара были деревянные лари-закрома, куда полагалось когда-то ссыпать зерно. Над ларями темным светом прошедших лет чуть светились рублеными рядами стены. Каждое бревно входило в угол так, что ищи не ищи, а не усмотришь никакой щели. Да и бревно к бревну лежали в стене так чисто, что только самый кончик ножа мог нащупать то место, где когда-то прошелся по дереву топор, пазивший лесину. Казалось, что все это дерево срослось, слилось воедино, и теперь его уже никак не разнимешь.