Потолок у амбара был такой же темный и такой же литой. Его никогда не красили, никогда не замазывали щели между досками, но никаких щелей я не усмотрел. А когда пришло время обратить внимание на пол, на который я ступил, удивлению моему не было конца.
Я уже не говорю о том, что мастер, пригнавший так чисто друг к другу бревна в стене и сплотивший намертво потолок, не мог допустить и в полу никакой щелочки. Но этого мало. Где-то рядом, внизу, под полом билась озерная волна, но пол был сух, будто его только-только выжарили на солнце и тут же положили на камни среди воды.
То, что амбар стоял на воде, меня не удивило. В такой амбар никогда не заберутся ни мышь, ни крыса — открытия здесь никакого нет. Но как могло деревянное строение простоять сухим и целым над водой не год, не десять и даже не пятьдесят лет — это было для меня пока тайной.
Постепенно, шаг за шагом, от одного дома к другому, от одного лесного поселения к следующему, от одного искусного мастера к более искусному открывал я для себя загадку вечного амбара на воде. Книг ученых по этому делу я не отыскал, а потому все, что слышал, видел, перепробовал сам, постараюсь вспомнить и как жилец, и как строитель…
Стены моего амбара рубились чисто, без мха, по-вологодски. Может быть, так же рубят и по другим северным местам, но вот, поди, объяснили мне, что это вологодская рубка, и помню я это слово. Работали, конечно, топором и вели топором черту, то есть выбирали желобок в верхнем бревне так, чтобы оно легло этим желобком точно, как хорошая шапка на складную голову, на нижнее бревно. И тогда никакого мха, никакой пакли в стену не требовалось. Бревна чисто ложились друг на друга, давили на нижние ряды, и бревно действительно сливалось, срасталось с бревном, не оставляя ни ветру, ни дождю никакой, даже самой маленькой, щелочки.
Словом, сделал я для себя вывод, что мох, пакля идут в рубленую стену уже для того, чтобы подправить неточный топор. Любую паклю, любой мох, даже самый лучший — водяной, настоящий мастер, рубивший дома по-вологодски, не уважал. Пакля, мох, что проглядываются на наружной стене, тянут в дерево сырость и дают гниль. Правда, жил я в одном доме на Вологодчине, где ни мха, ни пакли снаружи не было, снаружи бревна стены срослись е монолит, как мой амбар, а вот внутри, в комнате, пакля по швам была. Но какая!
Уж зачем потребовалось мастеру оставить маленькую щелочку внутри сруба, точно не знаю. Может, сам дом рубился по-вологодски только с одной стороны? Нет, и из комнаты, отвернув кое-как полоску-жгутик пакли, я не нашел путь ножу: стены срослись. Хозяйка дома, седенькая старушка, отвечала на мой вопрос с улыбкой: «Сама я, сыночек, хозяина просила: оставь щелочку изнутри, набей куделек, хоть иголку какую воткнуть, а то ведь по тем-то временам лес страховой, каменный был — гвоздя никак не забить, что там малая иголка…»
И действительно, хозяин послушался свою хозяйку и, срубив литой дом, провел узенькой стамеской малые щелочки между бревен, до углов, правда, щелочки не доводил, и в каждую такую щелочку-полоску закатал ловкой конопаткой льняное очесье, и получилась стена будто стеганная гладким ровным стежком.
Была у этих стежков и еще одна особенность. Стены дома хозяин изнутри проморил. Уж чем тогда морили-красили избу, старушка не помнила точно, но знала, что красную эту краску варили сами и клали в котел и травы, и корье с ивы. И вот, когда темно-вишневый цвет морения пошел по сосновым бревнам и бревна погустели в тонах, тонкие льняные стежки между бревнами краску так густо не взяли и остались по темной стене светлыми нарядными полосками, подкрасив, развеселив избу.
Стены старинного дома действительно были, как сказала старушка, «каменными», «страховыми», и хоть ставили дом почитай шестьдесят лет тому назад, нельзя было вбить в стенку и сейчас ни одного гвоздя. И даже рамка с семейными фотографиями висела не на гвоздях, а на кованых крючках, которые не вбивали, а вворачивали в дерево, как буравчик.
Не удалось и мне забить в стену своего амбара ни одного гвоздя. Гвозди гнулись или со звоном отскакивали в сторону, норовя наказать меня за упрямство и неверие. Казалось, что всюду, куда ни сунешься с гвоздем, были смолистые, узластые сучки. Но сучков по стенам амбара было не так-то много. И конечно, не они, а каменный, засмоленный, тонкослойный лес — сосна, взятая, сваленная по весне, в начале сокодвижения, — не пускал в строение ни гвоздь, ни сырость, ни всякие грибки…
Чтобы объяснить причину удивительной стойкости дерева, должен я немного отступить от амбара и вологодской рубки и вспомнить самые разные деревья, что растут по северным и другим лесным местам.
Пока дерево растет, живет, враги у него болезни, насекомые, засухи, пожары, шквальные ветры… Но когда дерево остановили в росте, свалили, приспособили к делу, появляется и у можжевельника, и у сосны, и у ели, и у осины, и у березы другой враг — сырость, гниль. И здесь каждое дерево по-своему стоит против этого нового врага.
Есть у карельского народа дельная и глубокая от знания леса поговорка: «Можжевеловый кол да осиновая жердь — и стоит огород». И действительно, жилистый, смолистый можжевеловый кол переживет другой раз и хозяина огорода и не попросит замены. Стоит он долго даже на песке, где и сосна, и ель исходят за пять лет в гнилую труху, а уж об осиновом коле и говорить нечего: гниет осиновый кол в земле тут же, чуть ли не на глазах. И не поэтому ли желают самому заклятому врагу на его могиле не сосновый, не еловый и даже не березовый, а именно осиновый кол, чтобы через год-другой не осталось от заклятого врага никакой памяти.
Но вот удивительно — гниет осина в земле, гниет на корню, не достигнув по лесным исчислениям даже совершеннолетия, но выбери в лесу молодую без гнили осинку, сними с нее кору и поставь на огород, на можжевеловый кол жердью. Лишь бы не касалась она, осиновая жердь, земли — простоит тогда ограждение из можжевеловых кольев и осиновых жердей полный век. И все потому, что есть у осины свой секрет: тянет она, осина, на себя воду, любую, со всех сторон, но так же легко отдает эту воду первому же ветерку, первому же солнцу. И лежит себе сухая осиновая жердь, как ни в чем не бывало. Не гниют и осиновые лодки-долбленки десятки лет, если сушить их, переворачивать на берегу каждый день, затаскивать на зиму на сеновал, на вольный воздух. Не гниют и держат удивительно сухой и легкий жар осиновые бани…
Как-то набрел я на погибший лес. Уж что случилось здесь, какой вредитель погубил березы и осины — я так и не установил. Свернул я с дороги, подошел к засохшим деревьям и тут же услышал неумолчный перестук дятлов.
Дятлы явились в погибший лес, чтобы остановить другую, не менее страшную беду. Березы, потерявшие лист и погибшие на корню, разом загнили, и по гнилым березам пошел несметный короед. И теперь дятлы вели с короедом ожесточенную борьбу — всюду под прелыми березами лежали кучки древесной трухи, нащипанной дятлами-дровосеками.
Ходить под мертвыми березами было опасно: стоило тронуть трухлявый ствол, как вершина его летела вниз. А в ветер в таком мертвом лесу было просто-напросто страшно — березы сыпались и падали вокруг.
Рядом с березами стояли и осины. Кора с них давно облетела, сошла, и дерево не сгнило, а высохло на корню. Я валил такие сухие осины на дрова. Это были чудесные дрова, колкие, легкие для летней печи. А вот с березы кора сама не сходила, и древесина березы, закрытая корой, как футляром, тянула к себе влагу, не проветривалась, прела и рассыпалась в труху.
Привези к дому березовые хлысты на дрова, не распили вовремя, не расколи и не высуши тут же, и через год-другой тебе, станется, и нечего будет пилить, не будет у тебя звонких березовых дров — останутся в лучшем случае кислые, тронутые коричневой гнилью смрадные поленья. Привези к дому елку, сосну на баню, на сарай, оставь на земле, не окори сразу, продержи такой лес зиму, весну, лето, осень под дождями и мокрым снегом и заметишь ты, что дерево начало темнеть, хватила его сырость, удержалась эта сырость в дереве под толстой корой, и пошел гнить строевой лес. И не будет уже из такого леса ни бани, ни дома, что простоят век и не попросят ремонта.