С деревом — как с хорошим человеком: надо его знать и по-хорошему обойтись. И мало для вечного дома привезти полномерный лес, мало вовремя окорить и поднять над землей, надо знать еще, где этот лес взять, когда, в какое время. Вот и получается, что рубят одинаковые дома, рубят на похожих местах, мол, ни больше, ни меньше там и там сырости, и рубят-то с умом тот и другой дом: окорят лес, сберегут лесины. Но пройдет время, и, глядишь, у одного дома стали подгнивать углы, подпрел нижний ряд, а другой дом стоит как каменный, посвечивает хозяину глубоким смолистым светом.
Если все делать по-уму, то готовятся рубить «каменный», «страховой» дом так… По самой ранней весне, в самом начале сокодвижения, выбирают (именно выбирают!) в лесу подходящие сосновые лесины. Сосна крепче ели и стоит по своей упрямой крепости перед гнилью сразу за можжевельником. Да еще должна быть сосна для вечного дома боровой, с высоких, сухих мест, тонкослойной, чтобы шли эти годичные слои друг за другом, год за годом тесно, чтобы не было между этими слоями широкой рыхлости, как у такого же дерева, выросшего на вольной болотной влаге в низких местах. Такую тонкослойную, крепкую лесину уже не возьмет легко никакая гниль. Но и этого мало…
Надо найти и свалить лесину вовремя, когда у дерева только-только начинается сокодвижение, когда все смолы и смолки только-только приходят в движение после зимнего сна. Тут и падает сосна на последний снег, поднимается над снегом на катках-чураках, чтобы обдувал ее легкий ветерок со всех сторон. И тут же снимается с лесины кора… И происходит следующее: все смолы и смолки, тронувшиеся в путь, пойдут наверх, к верхним слоям лесины, раздетой от коры, и высмолят, засмолят все бревно с торцов и вокруг. Ну а если уж пропитается сосновое бревно густой смолой, то и получится «страховое», «каменное» дерево, которое успей подтесать топором, чтобы не закаменело совсем.
Вот такой лес и стоял в моем амбаре, не пуская в себя ни дожди, ни волны озера, ни гвозди.
Не проще собирались по старым временам полы и потолки. Если лесина, сваленная ранней весной, шла в работу на этот же год, то крыть свежим лесом потолок, стелить свежей доской пол мог только неумный человек. Половые и потолочные доски раньше редко пилили: шли на пол и потолок сосновые плахи, тесовые, тяжелые, которые потом хоть конем топчи — скрипа не будет, лишь гуд по дому пойдет. Но свежие плахи, положенные сразу в пол или в потолок, усыхают, расходятся, щелятся. Поэтому и держали такой материал на вольном воздухе, без солнца, чтобы дерево успокоилось, устоялось и не дышало так глубоко по лету и по зиме.
Ставили тесовые плахи на ребро на чердаке и держали их там и весну, и лето, и осень, и зиму, и новую весну. И только потом стелили ими полы и потолки. Но и тут приходилось попотеть, чтобы не осталось между половицами щелей, чтобы слились эти плахи воедино. Пробовал и я эту долгую и нелегкую работу, сам «ножовил» полы и при этом не только уставал, но и задумывался: «А может быть, все-таки можно как-то по-другому?»
«Ножовили» полы и потолки обычной ножовкой-пилой, что есть у каждого плотника, столяра. Плахи предварительно подтесывали так, чтобы они подошли друг к другу, клали на пол на то место, где положено будет лежать им не один десяток лет, потом стягивали эти плахи-половицы, прижимали друг к другу клиньями, и в узкую щель между плахами забиралась ножовка. А потом эта ножовка шла вдоль обеих плах, снимая с каждой плахи то лишнее, что мешало до этого им сойтись совсем. Так и тянул ты свою ножовку взад и вперед по всей щели, намечая для будущих половиц место срастания. Попробуйте распилить ножовкой доску вдоль, сложите снова две половинки, сойдутся они опять, и поймете вы, как, не имея никаких точных станков, собирали раньше полы и потолки.
Не год, а больше времени проходило с тех пор, как решался хозяин начать рубить дом, пока этот дом не задымит первый раз новой печной трубой. Оставлял мастер на это время все иные дела, собирал все копейки, загонял лошадей на вывозке леса. И работал не один, а приходили к нему на помощь родные и сродные братовья, дяди, сваты, зятья, сыновья — хватало работы на всех. Не сидели без дела и женщины. Словом, было это тяжелое, напряженное, изводящее порой, хотя и красивое мастерство.
А сколько секретов, сколько хитрых прикидок на глаз знало прежнее строительство. Поставят дом, затопят печь, и станут потеть у дома окна. А потеет окно — гниет под окном стена. Вот и выбирай, что лучше: через год менять подушки окон и бревна под подушками, или переделывать печь, поворачивать ее устье, ставить печь в другом месте. А сколько хлопот принесли в старые рубленые дома новые печи-плиты с обогревателями… Рубились, ставились эти дома под русскую печь, под русскую печь навешивалась дверь, и рубилась высота окна. Но вот, позабыв все это, стали ломать, выкидывать русские печи, появились в таких домах газовые плиты, грели такие дома нежаркими обогревателями, и стали течь, мокнуть стены, стало гнить даже самое «каменное» бревно. Ругали и себя, и стариков новые неразумные хозяева, ругали, забыв старую истину: «Не шевели в доме пи печь, ни окна».
И по старым временам, и вправду, дома «шевелили» мало. Рубили старинный дом так, чтобы стоял он сам, без всякого ремонта полный век, отпущенный его хозяину. А уж потом, когда хозяин помирал и дом доставался сыновьям, решали сыновья, что делать: поднимать ли дом, ушедший на венец, а то и на второй в землю, подводить ли под дом новые ряды или ставить себе, памятуя мастерство покойного отца, новый дом-памятник.
Разыскивал я как-то в глухих лесных местах следы давно погибшей деревушки. То, что деревня в лесу была, старики меня не обманывали. Я верил им. Пропала эта деревушка после пожара, который случился во время лихой орды. Была это не Золотая орда. Азиатская орда, конечно, не добиралась до глухих лесных мест, не зорила лесные поселения. А вот в смутное время кто-то из лжедмитриев на Север заглядывал не столько из желания покорить лесной люд, сколько из-за того, что пришлось разбойному войску отвернуть от Московских стен. Тогда-то и пожгли кое-где по лесам малые деревеньки.
Если я не ошибаюсь, то прошло с тех пор века три с лихвой, и, конечно, не надеялся я найти в лесу никаких жилищ: лес быстро забывает о людях. Но было у каждого такого пропавшего поселения хотя бы по одному колодцу, если жили люди не у самой воды. И не засыпь сам, не завали до верху такой колодец, следы бывшего источника питьевой воды найти можно.
И нашел я такой трехвековой колодец. Нашел случайно, когда все поиски уже оставил и стал похаживать по лесу лишь за рябчиками да за грибами. Колодец этот давным-давно оброс вековыми деревьями, но, как бывает с брошенными колодцами, не обвалился, то есть венцы сруба не потерял. Трудно передать удивление при встрече с седой стариной, но удивление от встречи с деревом, положенным в колодец бог знает когда, передать можно.
Уж как готовился когда-то этот старинный сруб, я не установил, не мог я под корнями высоченных елей отрыть прежние углы сруба, да и вряд ли они сохранились в деталях, но верхний венец обнаружил. И было это уже не дерево, а камень. Прежнее бревно, положенное в сруб, будто сжалось, спрессовалось в темно-коричневую неподатливость. И подумалось мне тогда, что, наверное, и для этого старинного колодца тоже брали в лесу дерево не просто так, а искали, смотрели, вовремя готовили и вовремя рубили.
Далеко ушли мои воспоминания от сегодняшней каменной Шуи, но не могу дать оценку сегодняшнему, не припомнив все, что и как было до нас… Трудно судить мне о том, что дешевле сейчас на Севере, кирпич или лес. Знаю я, конечно, что деревянный дом здоровее по северным местам каменного, что даже для птицы и скота считаются сухие, деревянные стены и полы здесь лучше сырых, бетонных. Да и самому мне нередко приходилось замечать: переберись я из своего деревянного дома по осеннему или по весеннему сырому времени в новое благоустроенное жилье, сложенное в новой Шуе из кирпича, и сразу начинался кашель. Не раз лечил я и сына, жившего вместе с женой в кирпичном доме, без всякого аптечного лекарства: раскашляется парень, рассопливится — везу в деревянный дом к русской печи. Но не могу я по этим коротким наблюдениям делать вывод: «Долой с Севера каменные дома!» Чаще не дома, а тепло в доме надо винить, винить худые неумные печи, малые обогреватели, слабосильную котельную, ибо и котельная, и прочие легкие печи привезены сюда из более теплых мест и опыта на северной земле пока не имеют. Может быть, и поэтому называют кирпичное строительство по Шуе опытным, экспериментальным. Поставили здесь эксперимент и с многоэтажным домом без приусадебных участков, и, говорят, ничего получилось, живут люди, обратно не просятся, а когда не хватает централизованного тепла, включают электрические обогреватели и электрические камины.