Можно сослаться и на эти камины, и на электрические плитки, у которых греются порой новоселы, и вспомнить добрыми словами русскую теплую печь в старинном рубленом доме… Нет, не сторонник я никаких полумолчаливых улыбок и намеков. И рассказал я о рубленом по-вологодски доме, о льняных светлых стежках по темно-вишневой стене, о вечном амбаре и о вековом, многовековом колодце только для того, чтобы повторить уже сказанное: «Искусство это, древнее деревянное строительство, искусство трудное, отнимающее много сил и времени, а поэтому и очень дорогое».
Два года пытался я отремонтировать дом, который достался мне в Шуе после небрежных хозяев, поднял его, убрал сгнившие бревна, подвел фундамент, оторвал дерево от сырого песка, работал сам, помогали мне, как и по старому времени, родные и сродные братовья, и все эти два года не знал я другой работы, а ведь не строил я себе особняк, не пристраивал веранды, не перекрывал крышу, не перестилал полы, а всего-навсего поборол гниль и остановил ветер, который владел подгнившим домом.
Искусство это, настоящий рубленый дом, и, как всякое настоящее искусство, требует к себе каждодневного внимания. А случится ремонтировать такое произведение и поработаешь здесь как хороший реставратор другой раз куда больше, чем сам автор гениального полотна. Вот почему и забываешь порой о здоровом сухом воздухе, о веселом, открытом огне русской печи, о гулких тесовых половицах, когда оставляешь свое рубленое жилье и хотя бы на время перебираешься в новую Шую, в благоустроенную квартиру.
Уступают тогда тебе комнату на втором этаже, куда не часто бегают с первого этажа двухэтажной квартиры шумные ребятишки; поставишь на столик пишущую машинку и сядешь работать, не думая о том, что надо еще до темноты открыть в реке прорубь и принести воды, что надо еще топить печь и занести назавтра в дом дрова из дровяника, чтобы дрова к утру погрелись, посохли и чтобы утром прямо из постели не бежать на улицу за дровами. И все-таки думаешь, беспокоишься первое время о дровах, о проруби, о печах. Потом беспокойство проходит, привыкаешь, что за водой на речку не надо идти, работаешь много, будто истосковался по работе, а когда работу заканчиваешь, снова возвращаешься к себе в рубленый дом, в удовольствие носишь воду, дрова и, как прежний старинный хозяин, обходишь свое владение: не подопрело ли что, не перекосило ли, не осело ли, не надо ли что подбить, подправить, заменить. И снова, намотавшись, наломавшись по хозяйству, мечтаешь о том, что бы вот так, наработавшись, лечь спать, и спать долго, и проснуться в тепле, и не бежать сразу за дровами, не бежать сразу к печи и не греть руки у первого печного огня…
И может быть, именно поэтому слышал я частенько по Шуе, как хозяйка своего рубленого старинного дома-памятника негромко мечтает о благоустроенной квартире, а хозяин, которому не топить каждый день печи, вслух выражает свое несогласие с новым каменным жильем и приводит доводы, и дельные доводы, что там все не так, как здесь: и воздух, мол, тут лучше, и когда хочу, тогда тепло будет — моя печь, мои дрова, хочу топлю березовыми, хочу — осиновыми…
И странное дело, все легче и легче жить мужику в своем доме. Когда-то ломался он в лесу с лошадьми, вывозя лес на дом, а теперь не ломается: привезет трактор. Да и не надо теперь возиться с рубленым домом, как раньше. Поставь сразу на фундамент, и гниль снизу не подойдет: цемент теперь есть. Не надо и рубить так чисто, как раньше, можно срубить и кое-как, а потом лихо забить щели паклей, а сверху обшить дом тесом, доской-вагонкой. Сырость к срубу тогда не подойдет, а подгниет обшивка — заменить недолго. И на потолки и полы не надо тесать плахи, не надо ножовить, — опять ясе есть стандартная половая и потолочная доска-пазовка, а щели, где доски разойдутся, закрасятся. И крышу перекрывать часто не надо — покрой шифером, и простоит век.
Что еще останется хозяину дома? Если нет у него большого скота, то и с сеном нет мороки. Да, еще дрова… Но и тут мужику подмога — бензопила «Дружба»… Не надо теперь, как по старым временам, неделями водить взад и вперед пилу-поперечку, чтобы наготовить дров на северную зиму. А колоть дрова недолго и весело, когда нет других дел. Да и бабы теперь сами наловчились работать топором…
А вот, что касается хозяйки дома, то ее труд что-то никто не механизирует. Как были ведра и коромысла, так до сих пор не изобрели для северных деревень ничего нового. Как приходилось носить дрова из дровяника к печи, так и приходится; как не было вольной воды в доме, так и нет до сих пор. Правда, теперь есть газ, и топить печки по летнему времени при газе не надо. Но в холод газом избу не натопишь, и приходится держать богатое, нужное для северных мест тепло в доме с первых осенних дней до первого летнего тепла ей, хозяйке. Приходится топить и плиту, и лежанку, да иной раз и два раза на день. И хоть несложная эта работа, не тяжелая, но вечная и привязывает к дому так, что никуда по холодам от дома не отойти.
Не истопишь печь, потом не сразу дом нагреешь, угар может быть. Уйди по зимнему времени из дому куда и поморозишь овощ в подполе. Поэтому и понимаю я шуйских хозяек, которых не пугает ни сыроватый воздух в каменном доме, ни соседи за стеной и над головой. Была бы в таком доме вольная вода и не было бы печей, была бы свобода поехать куда в любое время года, а уж там как-нибудь и сживешься с новым домом из кирпича. А стирка-то на вольной воде — не стирка, а баловство.
Слушал я все эти споры-разговоры, и хотелось мне лишь одно пожелать строителям: «Только не обижайте людей, не повторяйте городской опыт на шуйской земле, не забудьте, что привык человек, живший еще вчера в своем рубленом доме-крепости, к покойной тишине и трудно ему знать, что сунь гвоздь в стену и окажется этот гвоздь в гостях у соседа. И еще: не отрывайте от земли людей слишком высоко, ибо жить в ваших домах будут люди, которые не расстанутся с землей, пожалуй, весь свой век». Но об этом разговор в другой раз.
А пока стоит себе Шуя, стоит новая, каменная: многоэтажная и малоэтажная, уже завоевавшая себе добрую славу и удобством, и вольной водой, и чудесными сараями для скота, и богатыми цветниками-палисадниками. Стоит Шуя и деревянная, рубленная по-старому, доживающая последние годы, стоит и брусчатая, ладная, которая пока не. сдается, спорит с каменным жильем и, наверное, думает, что и сюда, в брусчатые дома, можно подвести и воду, а там, глядишь и тепло. Стоит и старинная, пережившая все на своем долгом веку Шуя, стоит как памятник умному, старательному труду.
И счастлив я оттого, что видел всякую Шую: старую и новую. Счастлив оттого, что жил в старом, деревянном рубленом доме, спасал этот дом от гнилья, пилил один лучковой пилой дрова на всю северную зиму, топил печи, носил воду и что вместе со мной крутился по хозяйству мой маленький сынишка. Что выберет он себе: жизнь в шумном городе или поселится на лесном кордоне — это его дело.
А пока мы живем с ним весной, летом и осенью в деревне, а на зиму все-таки уезжаем в благоустроенную квартиру. Когда живем в городе, вспоминаем березовые дрова, лучковую пилу, огонь печи и самых разных птиц за нашим деревенским окном. А когда живем в деревне, топим печи, пилим и колем дрова, вспоминаем Кутузовский проспект, магазин «Детский мир», московское мороженое и, конечно, большой пруд в Московском зоопарке, где плавает много-много самых разных птиц.