Ползал я и по колхозным бесконечным грядам, полол, убирал, и попробуй тогда нечисто прополоть, попробуй нечисто убери, кинь кочан капусты на край воза, да не дай бог он ударится, побьется… Получишь ты за такой «труд» по заслугам, и не от бригадира, а от соседа по грядке, простого рязанского огородника. Сильно это было чувство, чувство бережливости, заботы. Ох, как сильно!
Не хватало тогда рабочих рук, нс хватало у старых мастеров от земли добрых учеников, не хватало еще чего-то. И было мне порой больно, невыносимо, когда моя земля, мое поле, мои огороды рожали и там и тут не овощ, не хлеб, а какие-то объедки-недородки, да и эти объедки-недородки оставались то тут, то там гнить и смердить прямо на земле с осенних промозглых дождей до новой весны. Сходил последний сиротский снег, и вытаивала из-под снега не земля, не прошлогодняя стерня, а серая, разлепешенная зимой мертвечина, по которой догнивало то, что когда-то звалось овощем, хлебом…
И какая несказанная радость приходила ко мне, когда видел я новые поля, новые огороды, когда встретил здесь, по-над Шуей-рекой, на бескрайнем совхозном поле упругое море картофельной ботвы, крепкие, в обхват, кочаны капусты, морковь, да такую морковь, какую мне так и не удалось вырастить на своем огороде. Кто твой мастер-учитель? Кто твой огородник, шуйская земля?
Настоящих огородников по Шуе, увы, маловато, хотя и есть в совхозе специализированные овощеводческие бригады. Народ здесь разный, с трудными судьбами, и идут на тяжелую огородную работу те, кому в другие места нет пока дороги, то ли не позволяют знания, то ли не хватает опыта… Кто же спасает тебя, добрая земля? Кто поднимает необозримый овощ по северным полям среди поздневесенних и раннеосенних холодов?
Подружились мы, сошлись, хотя и не во всем, с главным агрономом совхоза. Родился он на бедной белорусской земле, пошел от земли учиться земельным наукам и за вычетом военной службы отдал весь свой рабочий срок земле… Знал этот человек северную землю, творил Шуйские поля и покосы, не вылезал до последнего дня работы с полей, был всюду и всегда спасал урожай. Слышал я, что как-то, не найдя путей рассчитаться с рабочими за срочную работу через бухгалтерию и кассу, оплачивал он авральный труд из своей зарплаты и спас от мороза ранний картофель. Рабочие этого, конечно, не знали, да, наверное, и упрямиться не стали бы, когда просил Главный, но так уж получилось: не умел Главный обижать ни землю, ни людей.
Работал главный агрономом не всегда так, как хотелось бы ему, ибо был план, увязал он часто не в земле, а в бумагах, терзался от бумаг, и так уставал на работе, что не хватало ему ни времени, ни сил копаться в своем крохотном огородике около дома. Огородиком около дома владела жена, сажала немного раннего картофеля, ходила за тремя кустами крыжовника, за кустиками каких-то простеньких цветов, и не думал я никогда, что заглянет на этот огородик-пустяк после Шуйских полей хозяин совхозной земли. И клялся он мне чистосердечно:
— Уйду на пенсию, буду охотиться и ловить рыбу. И все!
Провожали Главного на пенсию хорошо, добро. Но на пенсию он сразу не ушел — тянул до конца свой последний урожай. Но в конце сдал, заболел, а чуть отлежавшись, подлечившись, спрятался на каком-то лесном о-зере и ловил там рыбу. Но случилось так, что потребовалось ему что-то для лесных походов от меня. Навестил он меня, посидели, поговорили. Но наш разговор Главный вдруг оборвал, и не успел я опомниться, как мой гость, клятвенно порвавший с землей, оказался на моем огороде и принялся наводить там порядок.
Не выдержало сердце, не усидел, увидев из окна капусту, что росла, по его мнению, как-то не так. И подумал я сначала, что это у него не от сердца, а по привычке, как у старого верного охотничьего пса: хоть и устал такой пес совсем, потерял на охоте ноги, слух, но все равно, почуяв зверя, подастся в лес, пошатываясь из стороны в сторону. Привычка это у собаки, инстинкт. Бывает такая привычка и у людей, и любовью ее никак не назовешь.
Но наловился Главный рыбы, вернулся из леса домой, и настал мой черед посетить его. Пришел я и вижу — копается агроном в земле, что-то сажает, пересаживает. Звали мы этого главного агронома дедом. Вот и кричу я ему через забор:
— Дед, ты что это — опять на службу вышел?
Сначала дед не расслышал или не дошли до него сразу мои слова, а потом повернул голову и изрек, забыв смутиться, забыв свою клятву, свое отступничество:
— Сейчас иду. Клубнику рассажу и приду.
— Клубника-то у тебя, дед, откуда? Вроде раньше ее у тебя не было.
— Заказал, сегодня усы привезли.
Присмотрелся я к огородику-пустячку, где копался знатный агроном, гляжу — еще новость: кустики какие-то посажены, деревцо какое-то…
— Нет, дед, ты неисправим. И не надо тебя исправлять, что бы глядели на тебя и учились у тебя внуки.
Конечно, в большом отлаженном производстве пройдет не один десяток лет, пока скажется отсутствие Главного — будут за него жить и напоминать о себе его дела, его традиции, его наследство, его ученики. Но когда учеников маловато, когда производство все в росте, в движении, думается мне, что здесь без настоящего Главного никак не обойтись. И нужны на такое дело такие люди, которые не только бы знали по книгам, по институтским программам, по экскурсиям и семинарам свое дело… Землю все-таки надо любить, как любим мы, бережем, знаем женщину-мать. Земля — она не железная, а очень живая и может быть долго доброй и щедрой, когда живет, когда любят ее и берегут. И не от красного словца пошло по Руси быть, что земля — она матушка, кормилица.
И больно иной раз смотреть на пацанов-трактористов, лихо полосующих землю на первом своем тракторе. Идешь вдоль пашни, видишь, как вырулил такой тракторист-механизатор на дорогу, как снес шутя дерновый пласт у сельского тракта, напакостил плугом на дороге, и беспокойно становится оттого, что нет у этого тракториста за душой ничего, кроме положенного форменного диплома.
Мучаешься такой думой, спрашиваешь себя: «Может не прав я? Может, это от старой привычки подбирать среди стерни каждый колосок — учили нас так в школах военного времени, собирали мы колоски? Может, сейчас все по-другому? И земля уже не земля, а гидропоника, где растет все уже без земли?» Но уходят от тебя твои сомнения, когда идешь по пахоте за лучшим совхозным трактористом, видишь борозду того же Василия Феклистова, оглашенного рыбака и рачительного хозяина земли. И радуешься такому трактору, не встретив по всему полю ни одного изгаженного клочка земли, ни одной сорванной с дороги дернины. Их это земля, только их, а лихих пацанов надо либо учить, либо отстранять от земли, если не поймут науку…
Как хотелось однажды мне собрать на поле Василия Феклистова всех-всех молодых механизаторов и показать им не пахоту, а гнездо чибиса, нерасчетливой птицы. Нашел я это гнездо на поле, которое вспахал и засеял Василий… Лежало гнездо прямо в меже, среди пахоты. Куда уж помнить занятому человеку о какой-то там птице. Но так получилось. Из-под трактора вылетел чибис и заголосил, закричал свое тревожное: «Чьи-вы? Чьи-вы?» Василий остановил трактор, отыскал гнездо, собрал осторожно в шапку подстилку и яйца, перенес в сторону, пометил место палочкой, вспахал поле, ходил проверял после работы, не кинула ли птица гнездо. Не кинула, осталась. Пришло время сеять овес, и Василий снова побеспокоил птицу, снова перенес гнездо, положил в межу, и снова птица поверила земле и человеку. Было так, сохранил тракторист жизнь птице, земле. И хотелось мне показать это гнездо всем-всем. Но разве соберешь всех во время посевной, разве покажешь пальцем на кучку травы, где вот-вот появятся на свет крошечные птенцы. Разве объяснишь сразу, как и откуда берется любовь. Наука эта, дар души? И будет такое время, когда не диплом, не знания, а любовь к земле станет главным правом быть хозяином самых разных полей.
И не только мои это думы. Делился со мной такими же мыслями и главный агроном, неугомонный дед-огородник…
Огороды есть в Шуе, пожалуй, у каждого дома, за исключением экспериментальных многоэтажных домов, где, кстати, и поселились некоторые из молодых лихих механизаторов. Но огороды в Шуе бедны. Картошка да лук. У тех людей, что приехали сюда из Белоруссии, с Украины, на огороде и свекла, и капуста, и морковь, и редиска, но все это как-то торопливо, бедновато, не по-старому, и, конечно, не так богато, как на совхозном поле. Вот и получилось, что начал я свое шуйское огородничество без всяких огородных консультаций на месте.