Светясь от осознания важности исторического момента, господа историки доложили Карлу Густаву Маннергейму, что финская нация может по праву претендовать на всю территорию от Кольского полуострова до устья Енисея.
Подобное историческое открытие весьма обрадовало господина барона, но, будучи человеком практичным и рассудительным, он внес существенные коррективы в вопросе о восточных границах возрождаемой им Великой Финляндии.
– Я полагаю, что на данный момент нам будет вполне достаточно земель, что располагаются к западу от линии Архангельск – Онежское озеро – река Свирь – Ладожское озеро и река Нева. Особо хочу отметить судьбу бывшей русской столицы, Санкт-Петербурга. Он будет превращен в «свободный город-республику» вместе с прилегающим к нему Петергофом, Ораниенбаумом, Царским Селом и Гатчиной. Вот тот предел, который я вижу для себя как главнокомандующего финского государства. Все остальные свершения оставим молодому поколению, в руки которого через двадцать лет мы вручим дальнейшую судьбу нашей страны, – величаво молвил генерал, решительно проводя красным карандашом по разложенной перед ним географической карте.
Естественно, столь варварское отношение к их кропотливым изысканиям вызвало негодование в сердцах вчерашних подданных Российской империи, а ныне свободных финских интеллигентов. Они что-то пытались пролепетать в защиту своего творения, но одного движения густой генеральской брови было достаточно для подавления праведного бунта в рядах господ ученых. Уж слишком свежи и ярки были у них воспоминания недавнего очищения юга страны от большевистской скверны и государственной измены.
Получив от науки легитимность своих действий, генерал отдал боевой приказ, и, вскинув руки в радостном приветствии, финские солдаты устремились на восток, вершить свою историческую справедливость.
Казалось, ничто не может помешать горячим финским парням в их священной борьбе за правое дело, но в этот момент госпожа Фортуна неожиданно отвернула от них свой ветреный лик и, повернувшись задом, показала строптивость и непостоянство своего характера.
Пытаясь вернуть свои исконные восточные земли, красавица Суоми очень больно наколола себе руку о русский трехгранный штык и, обливаясь горькими слезами, была вынуждена временно отказаться от воплощения своих замыслов.
Карл Густав Маннергейм очень надеялся на помощь германского принца Фридриха, призванного им на престол бывшего Великого княжества, но жестоко ошибся. Вспыхнувшая в Германии революция смыла за борт истории империю Гогенцоллернов вместе со всеми имперскими амбициями и огромными планами.
Коронный финский лев был вынужден отступить, сумев удержать под своей властью Выборг, Западную Карелию и бывшую русскую Печенгу, а ныне незамерзающий порт Петсамо на берегу Ледовитого океана. С этого момента прошло ровно двадцать лет. И все это время взор золотого льва финнов был неизбежно обращен на восток, а в поднятой над головой лапе был зажат белый меч, символ священного возмездия угорских племен.
К этому моменту в стране выросло новое поколение молодежи, вскормленное на идеях «Великой Финляндии», которое по замыслу Маннергейма должно было продолжить начатое дело своих отцов и попытаться сделать то, что не удалось их отцам.
Об этой священной миссии им постоянно внушали сначала в школе, а после на студенческой скамье или в армейских рядах. Контрпропаганды этим взглядам на территории Финляндии не было, так как кто не был согласен с идеей «Великой Финляндии» и не находился в лагерях для исправления, предпочитали помалкивать в тряпочку.
Если сто раз сказать человеку, что он осел, он будет чувствовать себя ослом, а если говорить, что он грозный северный лев, то он будет рычать по-львиному. И выросшие на молоке свободы финны зарычали.
Так пели шюцкоровцы, маршируя плотными колоннами по площадям и улицам страны озер. На страх закордонным врагам, на радость честным финнам, кто ложился и вставал с мечтой о крепости и силе своего государства.