— Где взял? — строго, как всегда исподлобья, спросила мать.
— Газеты… Продал! — легко объяснил Олег.
— Расторопный, — без одобрения сказала мать. — В отца пойдешь!
Но все-таки притянула его к себе… И он своим острым плечом почувствовал всю худобу ее уже какого-то неженского, костистого тела.
— Мамань? — не спросил, а попросил Олег. — Мамань…
— Чего тебе? Олененок?
От столь непривычного… незнакомого дотоле, ласкового своего имени… он чуть не расплакался!
Но хотя и сдержался… Секунду-другую не мог спросить, что хотел.
— Ничего, Олененок! Учись только получше. Тебя хвалят! Я тебя в Москву, к тетке… твоей отвезу. Небось — не выгонят!
— Тебя же… выгнали?
— Ничего не выгнали! Просто у них в то время гости были! Человек сорок наверно! А я тут… Раззява такая! Ввалилась со своими коржиками!
Коржики были почти сладкими, хоть и темными. Пекли они их с матерью только на самые большие праздники — в день рождения Сталина… И на Олегов день рождения.
— И что? Не понравилось? Им?!
— Я им… Не понравилась! — глухо, без обиды, ответила мать.
— А коржики-то где? Взяли? Съели?
Мать долго молчала.
Он никогда не видел, чтобы мать плакала. Но все равно Олег знал, что сейчас, когда он лежит головой на ее коленях, а она гладит его волосы, то наверняка текут и текут ее медленные, неторопливые слезы, которые ему не след видеть.
— Выбросила! Я… их! — наконец, смогла выговорить мать. — Такие гостинцы… Настоящие люди не привозят!
Олег долго лежал, молча.
Угрелся на материнских коленях. Он помнил и то, что жили они в этой деревне в чужой избе. Что пришли они сюда года три-четыре назад… Что приютила их больная старуха Архиповна. Умерла она быстро. За смирность и «отношение» к ней оформила свой домишко за ними — по всем правилам.
Помнил, что не могла мать почему-то быть членом колхоза… Звали ее на работу только, когда уже совсем рук не хватало… А его только на покос в жатву. В ночное, веселые, пыльные… Электрические ночи. На элеватор!
Тогда, как и всем остальным, из огромного котла ему наливали жестяную миску желтых щей! Да еще норовили подложить кусок мяса!
«Не мяса, конечно, — жил… связок каких-то…»
Олег давно догадывался… Что жизнь его впереди будет связана — только с одной надеждой! Когда-нибудь, когда он будет взрослым или попадет в армию или ремеслуху… (Как на каком-нибудь параде, как в фильме «Здравствуй, Москва»!) Его увидит сам товарищ Сталин… И вся жизнь! Его, Олега, станет несказанно-прекрасной!
— Я пойду в школу… Полы мыть, — как хорошую весть, каким-то образом связанную с только что реющими в душе Олега мечтами, сказала мать. — Мне обещали! Оклад все-таки твердый!
— А отец… когда вернется? — неожиданно спросил Олег.
Он почувствовал, как вздрогнуло все ее родное существо. Она подалась вперед, словно увидела кого-то в низком, с переплетом, окошке.
Но потом застыла… Снова положила свои тяжелые, шершавые, с заусеницами руки на светлые, прямые Олеговы волосы. И повторила:
— Ты… только учись! Об отце — не надейся!
Учился Олег хорошо. Удивительно легко! Все ему было по разуму… По пониманию!
Втайне очень он гордился этой своей учебой. И тем более ему не хотелось, чтобы в этот маленький, из красного кирпича особнячок, в котором он по-своему царствовал, приходила мать не в белой косынке, когда его обычно хвалили и вручали почетную грамоту за еще один класс. Потом за другой… (И так будет до самого последнего, до четвертого!)
— Ты… Не ходи! Не будь там… Поломойкой! — почти со слезами попросил Олег. — Я еще заработаю!
— Ты «заработаешь»! — устало вздохнула мать. — Уж зима на дворе! А у нас топить совсем нечем. Так и померзнем мы тут с тобой, вдвоем. Дров-то нам — никто не привезет?
Через неделю, сговорившись с ребятами, Олег организовал команду.
Конечно, никто угля из тендера паровоза им сбрасывать не разрешал. А недогоревший уголь, что ссыпали из машины, — еще горячий, красновато-белый, жаркий, пепельный! — они сами собирали в ведра. А потом перебрасывали в бочки на полозьях и везли к себе, в Ездоцкую слободу.
Такой полукокс горел долго. Тепла давал много! Тратился мало…
Но потом и это запретили.
Стали гонять со станции… Как гоняли только в плохое время — зло, с похабными криками, с остервенением.
Не жалели труда сбросить с плеча форменного тулупа винтовку, да жахнуть вслед… Хоть и наугад.
«А попадет — не попадет — никто не спросит! За дело!»
Когда морозы ударили за двадцать… Да еще с ветром (а здесь, в степи, это все равно что сорок…), не выдержал Олег.