Только сейчас Корсаков заметил, как напряженно-счастливо лицо их немолодого, угрюмого шофера. Как царствовала в этой гонке, в этой летящей жизни его суровая душа! Он знал сейчас, что и Галя непроизвольно напряглась… Еще не понимая, что с ней происходит!
С ревом перегруженного мотора, слева, их начала обходить старая «Волга»… Но шофер подался вперед, высунувшись из окна, что-то крикнул тому, опережавшему… И вдруг круто рванул руль, подсекая сворачивающую на поворот машину, проскочил между двумя впереди идущими и вылетел вперед, в одиночестве победителя, в простор свободы, даруемой лидеру…
— Тоже мне! — крякнул их шофер. — Пердун-доброволец! А?!
Шофер захохотал… и подмигнул им!
Для него сейчас уже не существовало ни девушки… Ни солидного пассажира… Сейчас с ним в машине были только его «кровники»… единомышленники… Одноплеменники!
«Как же он забыл? — думал Корсаков. — Ведь каждый раз, когда он возвращался из-за границы, его поражало именно это… Невидимое приглядевшемуся взгляду… Непроизвольное, ошарашивающее в первый момент, буйство… Неистовство любого обычного человека, кто попадался ему, Кириллу, на глаза.
Ведь с ним всегда бывал шок! Он просто не мог спокойно существовать какое-то время в этом перенапряженном поле нашей российской толпы… Среди бегущих пешеходов, сумятицы машин (хотя их гораздо меньше, чем в Европе!)… Каких-то нелепых, ненужных, страстных свистков гаишников… Звона трамваев, путаницы проводов, домов, лезущих друг на друга людей… Все это, в первые часы, казалось каким-то вселенским столпотворением! Каждый человек — словно вулкан! Словно комета! Комета, которая летит то в одну сторону… То резко поворачивается и летит в обратную — на тебя! А какие глаза! Лица! Какая устремленность походки! Припечатывание каждого шага! «Все сметет на своем пути!» А первое ощущение давки в троллейбусе?! Боже, какая энергия, какой темперамент! Какое биополе! Если каждого подключить в энергосеть — небольшая электростанция… А старухи?! Вцепившиеся в рукоятки кресел, в поручни, в оконные переплеты, узловатые, тяжелые, цепкие, напряженные пальцы… Разметавшиеся волосы… Распахнувшиеся платья, пыльники! Расставленные ноги! — «Боже, от таких старух — прикуривать можно!»
«Куда я попал?» И через минуту — спасительная, поражающая мысль: «Да ты сам же — такой! Каждая клетка твоя откликается, напрягается, вздрагивает от этого родного вулкана людского! От этого давящего и стремящегося к какому-то вселенскому взрыву напряжения! Ты словно вернулся от пожилых, тихих, уставших людей в какую-нибудь… Колонию для малолетних преступников… Где все дыбом! Где все возможно! Где все — завтра! И сам вдруг понимаешь, что ты такой же! Разве что, в отличие от большинства, чистишь зубы… и подшиваешь белый воротничок?!
Но все равно ты — такой же… Такой же! Никакая Европа… Никто и ничто не изменит тебя… Потому что ты, как и все вокруг… живешь словно во времена Кромвеля… А над миром двадцатый век. Уже двадцать первый — на носу!
И страшно… и жутко… и сладко! И ничего не поделаешь! Твоя судьба! Твой народ! Твои святыни… Кровь твоя!
И не вырвешься — желай этого или маши на себя рукой! — ты — такой же! И не можешь быть другим! И в душе… в тайне своей — не хочешь быть другим… И не можешь!
Потом это ощущение забывалось, проходило. И ты подчас искренне не понимал тех или иных поступков людских… Да и себя не понимаешь! Как же так могут жить люди? И ты в том числе? А может быть, в тех первых, свежих… открывшихся тебе впечатлениях… И есть отгадка всего?»
Корсаков вздохнул.
Шофер почти с сожалением свернул с шоссе на их улицу.
Подкатил к дому, словно заканчивая забег…
Кирилл Александрович расплатился. Когда последний раз непроизвольно глянул в успокаивающееся лицо шофера, их глаза встретились. «А! Ведь хорошо было?» — хотел сказать ему немолодой, суровый мужик за рулем.
Когда они поднялись к себе, Корсаков пошел в ванную и принял почти холодный душ. Галя включила пылесос и его надрывный, тягучий звук лез в уши, в голову, проникал в подсознание.
— Прекрати! Выключи! — крикнул он ей из ванной.
На мгновение пылесос затих, потом она снова включила его.
«Говори — не говори!» — ругался про себя Кирилл, вытираясь жестким махровым полотенцем, которое перекрахмалили в прачечной.
«Ну, что ж! У каждого своя гонка!.. Как у этого шофера. И не надо даже пытаться понимать — зачем она ему?! Зачем было шоферу сегодня мчаться на дикой скорости… С обычными, никуда не торопящимися пассажирами? Запах воли… Почувствовал? Безнаказанность свою? Что-то ни одного гаишника даже не мелькнуло на всем пути!»