А Джейк Уильямс стал больше употреблять кокаина.
Уилл теперь понял — он допустил ошибку. Ему не следовало проявлять мягкотелость, надо было вмешаться — и как можно раньше. Парень явно заболевал и уже не осторожничал: выходил на люди с белым пятном, размазанным на мертвенно-бледной коже. Если Маклеод ему указывал на это, он не ругался, просто стирал пятно. Он ужасно похудел. Джейк всегда отличался стройностью, но теперь походил на дистрофика, одежда болталась на нем, как на скелете, под действием зелья он становился агрессивным, неприятным. И самое печальное — ничто не могло его остановить.
У Джейка Уильямса не было начальника. Он зарабатывал сотни тысяч долларов в месяц. Ему были доступны все известные наркотики, он мог покупать их в любом количестве, какое принимала душа, не обращая внимания на цену.
В минувшие два месяца он еще играл хорошо. Потом начал пропускать репетиции.
Потом стал ошибаться во время выступления.
Вчера впервые за все время работы Маклеода с группой Джейк опоздал на самолет. Он отправил ребят и заказал на следующий рейс до Рима два билета в первый класс. Маклеод вернулся в отель и с трудом пробрался в комнату Джейка — сработала большая взятка и внушительные угрозы. Гитарист лежал, распростершись на постели. Истощенное тело полуодето, а из руки торчал шприц. Маклеод осторожно вынул иглу.
Героин. Боже мой, уже героин…
Местный доктор, которого он вызвал по телефону и которому очень хорошо заплатил, чтобы тот держал язык за зубами, поднял парня на ноги рвотным.
— Благодарите Бога, если он только существует, что парень жив, — сказал доктор Уиллу. Эскулап, много повидавший, не помнил столь счастливого исхода.
По крайней мере эта порция героина не стала сверхдозой. Маклеод сам одел Джейка и поволок его к самолету, кое-как усадил в кресло, пристегнул и сказал стюардессе, что парень болен.
Надо что-то делать. И как можно скорее.
Сердце его билось буквально в глотке, Маклеод позвонил Барбаре Линкольн домой.
— Могла бы я поговорить с Джошуа Оберманом? — вежливо спросила Топаз.
Сквозь огромное стеклянное окно шестнадцатого этажа перед ней открывался вид на Манхэттен, распростершийся внизу. И если повернуться направо, она увидит «Мьюзика тауэрс», ее высокое здание за Центральным парком сверкало в солнечных лучах.
Оно выглядит очень спокойным.
Но уже недолго.
— Да.
Топаз улыбнулась, с интересом вслушиваясь в грубоватый голос начальника Ровены. Старый брюзжащий интеллигент.
— Мистер Оберман, это Топаз Росси из «Америкэн мэгэзинз».
— Я знаю, кто вы такая, — холодно ответил Оберман. — И я надеюсь, у вас действительно есть причина беспокоить меня своим звонком.
Она улыбнулась.
— Да, сэр. Думаю, именно так. Мы планируем дать статью в очередном номере «Вестсайда», большую статью о Джейке Уильямсе, употребляющем героин и кокаин.
Пауза.
— Я отказываюсь комментировать.
— Понимаю, мистер Оберман. Я просто звоню, чтобы узнать, какова официальная политика «Мьюзика энтертейнмент» по отношению к нелегальному употреблению наркотиков.
— Само собой разумеется, мы не позволяем и не прощаем, — резко оборвал Оберман.
— Значит, если сотрудник вашей компании подталкивает музыканта принимать наркотики, это основание для его немедленного увольнения?
— Да, но никто из сотрудников никогда не позволит себе ничего подобного! — рявкнул Оберман. — Это все, мисс Росси, я занят.
— Спасибо, мистер Оберман. — Вы были мне очень полезны, — слащаво сказала Топаз. И, улыбаясь, повесила трубку.
Барбара прошла последние сто ярдов вдоль пасо Вирхен-дель-Пуэрто, где таксист вынужден был высадить ее, дальше стояли полицейские кордоны. Она направилась к стадиону Винсенте Кальдерон, огромной массой вздыбившемуся в сгущающихся сумерках. Со всех сторон стадион подсвечивали прожекторы. Из динамиков рвалась музыка, сотрясавшая землю, — тысячи поклонников окружили стадион, запрудили улицы, толпились у входа, сидели на ступеньках, пили пиво, ели хот-доги и курили сигареты с травкой. Вокруг спекулянтов билетами — толчея, орали по-испански и еще черт знает на каких языках. У Барбары на шее висел пропуск, позволявший проходить везде. Она повесила его на черный шнурок, чтобы не выделялся, и засунула под рубашку. Маленький квадрат пластика уложила между грудями, прикрепив шнурок к лифчику, потому что, если носить пропуск как положено, кто-нибудь из этих мальцов сорвет и был таков. Ей тогда уже не добраться до сцены. Она не говорит по-испански и вряд ли пробьется через охрану.