Но когда я влюбилась, так уж влюбилась.
Майкл Кребс. В нем было все, чего не должно было быть в первой любви. Вдвое старше. Другая религия. Другое окружение. Другая страна. Отец трех сыновей. Муж обожающей его жены.
И что еще не так? Ах да, он не просто коллега, но выше по положению, он нетонкий, повелитель по натуре. Но они стали хорошими друзьями, а он еще и умным наставником, правда, все это улетучилось, как только Ровена встретила другого мужчину, потому что единственный способ избавиться от Майкла Кребса — отсечь его.
Ровена размышляла, что надеть. Что-то простое, но красивое, решила она. Если одеться намеренно плохо — Кребс воспримет это как какой-то сигнал. А она должна выглядеть, будто ей все это не важно. В конце концов он женат, у нее потрясающий партнер, а они просто коллеги.
Но что было в прошлом — не проходит.
Она надела свободное кашемировое платье от Армани, цвета масла, подходящие туфли, нацепила толстый деревянный браслет, зачесала волосы на косой пробор и неяркой помадой провела по губам. Естественный стильный вид, ничего провоцирующего. Ровена закончила одевание, спрыснувшись свежими духами «360 градусов» от Перри Эллис.
Да, все прекрасно, думала Ровена, направляясь к двери.
Она выглядела сосредоточенной и собранной.
Она с этим справится.
— Мы рады снова вас видеть, — приветствовала ее Эми Триттен, сотрудница «Миррор». Она даже не старалась изобразить искренность. Эми шла через главную студию с пачкой бумаг, безукоризненно одетая — в голубом костюме от Ариенн Виттадини. Никто из женщин, работавших с Кребсом, никогда не радовался появлению Ровены Гордон.
— Вы хотели встретиться с мисс Линкольн? Она звонила, ей понадобилось срочно увидеть Майкла, но она появится только через пару часов.
— Нет, — ответила Ровена, удивляясь, зачем Барбаре так срочно Майкл Кребс. — У меня назначена встреча с Майклом по новому диску.
Эми слегка улыбнулась:
— Он в офисе. Я провожу вас.
Ровена пошла за молодой женщиной через весь студийный комплекс, пытаясь успокоить нервы, весело улыбалась инженерам и техникам, которые по дороге здоровались с ней. Все обойдется. В общем, правильно, пусть эта беседа состоится. Она может воспользоваться его помощью при запуске «Зенита», и потом Майкл действительно эксперт по части радио. Казалось, едва взглянув на диск, он мог безошибочно сказать, в какой программе он пойдет.
Ее провели в кабинет, Кребс пил кофе и дружески беседовал с симпатичной женщиной под сорок с блестящими, коротко и аккуратно подстриженными волосами. Когда Ровена вошла, та приятно улыбнулась ей.
— Ровена, я рад, что ты смогла прийти, — сказал Майкл. — Ты не знакома с моей женой?
Как она пережила тот день, Ровена никогда не смогла понять.
Дебора Кребс явилась для нее полной неожиданностью. Не свистушка, не старомодная, не сука, — привлекательная, интеллигентная, приятная женщина, проявившая интерес к карьере Ровены. Она явно любила своего мужа. Разговаривая, держала его за руку, и этот жест был непринужденным, естественным для женщины, совершенно раскованно чувствовавшей себя с партнером.
Ровена физически почувствовала укол ревности, ноги ее задрожали, и какую-то долю секунды она не могла дышать.
— Дебби? Да? Рада видеть вас, — сказала она.
В этот момент Ровена поблагодарила судьбу за тяжелые годы, проведенные в английской школе-пансионате. То, что в нее вбивали, вдруг вернулось, пришло на помощь, старые рефлексы сработали. Спокойствие, спокойствие, спокойствие. И она сказала его жене, как много она о ней слышала.
Ровена задавала ничего не значащие вопросы о здоровье сыновей. Потом распелась о своем Джоне Меткалфе.
При этом она избегала смотреть Майклу в глаза.
Когда они перешли к «Зениту», Ровена стала делать записи, понимая — Оберман начнет выспрашивать о встрече, а она не могла вникнуть ни в одно слово Майкла. Она не торопилась, не суетилась, перед уходом пожала обоим руки и сказала — они непременно должны поужинать вчетвером на следующей неделе, когда Джон прилетит в Нью-Йорк. К машине она шла счастливая и довольная. По ее лицу можно было прочесть одно — она только что закончила очень полезную встречу со старым другом. Когда наконец, слава Богу, Ровена отъехала, она еще не плакала, запрятав боль очень глубоко.