Прождал я часа два, даже чуть не задремал. Привык уже ложиться спать с курами. Скоро совсем в «жаворонка» превращусь. Голоса вдруг зазвучали громче: гости вышли во двор.
— Мои рабы вас проводят! — раза три повторил Агирис.
И точно: открылась дверь и первыми вышли два раба с факелом в одной руке и коротким копьем в другой. Я не знал, в какую сторону пойдут, поэтому встал и отошел дальше. На улицу вышли человек шесть гостей и еще один раб с факелом и копьем, тот самый с бельмом, с которым я разговаривал на рынке. Хозяин со двора пожелал им счастливо добраться и закрыл дверь. Я хотел было лезть на крышу, но решил проверить на всякий случай. Пьяные не дружат с осторожностью и предусмотрительностью. Дверь оказалась незапертой. Висела на кусках кожи — нынешнем варианте петель, поэтому открылась без скрипа. Во дворе никого не было. Сильно воняло вином и мочой. Видимо, кто-то из гостей не донес ее до сортира, отлил на стену. Утром рабы приберут.
В андроне полог из разноцветной плотной материи был открыт, зацеплен за тонкий деревянный колышек, прибитый к стене у дверного косяка. Внутри тускло горели две масляные лампы на деревянных полочках, прибитых нагелями к боковым стенам, покрытым мозаикой с богиней Деметрой на левой и богом Гермесом на правой. Возле них стояли по две триклинии, рядом с которыми низкие столики со скифосами — чашами для питья с двумя ручками по бокам, называемыми еще и кубками Геракла, ольпами и ойнохоями для вина и воды, кратерами для смешивания этих жидкостей, киафами — черпаками для разлива, тарелками с закусками. Справа от входа стояла амфора, та самая, что наполнили утром на рынке. На дальней левой триклинии возлежал на спине Агирис в том же самом хитоне, что был утром на рынке, и с закрытыми глазами, а правая рука, согнутая в локте, лежала на лбу.
Несмотря на то, что я двигался, как мне показалось, бесшумно, он услышал и произнес, не открывая глаза и еле ворочая языком, видимо, чрезмерно истрепанным во время симпозиума:
— Фекла. принеси мне одеяло и потуши свет. Уберёте утром.
Я опустил полог, взял с ближней левой триклинии подушку в темно-красной, застиранной наволочке, туго набитую овечьей шерстью. Их обычно подкладывают под спину, а не под голову. Я использовал по тому назначению, которое станет популярным в будущем, но не с той стороны — положил на лицо, сильно прижав левой рукой, а своей правой и телом придавил Агириса, чтобы не смог высвободиться. Он замычал, задергался, задыхаясь. Попробовал даже лягнуть меня, но гибкость уже не та. Сопротивлялся долго. Живучий, гад! На всякий случай я подождал еще немного, после чего придавил большим пальцем правой руки его левый локтевой сгиб изнутри, убедившись в отсутствии пульса. На подушке остался след от слюны и еще чего-то липкого, поэтому положил ее туда, где лежала раньше, пятном вверх. Пусть думают, что кто-то из гостей испачкал. После чего задул обе масляные глиняные лампы в виде плывущих уток и беззвучно вышел.
Во дворе никого. На улице тоже. Я пошел в другую сторону, чтобы не встретиться с рабами. Добравшись до крепостной стены, повернул к портовым воротам. За две куртины до них поднялся на стену по каменной лестнице, идущей вдоль нее под крутым углом и при этом не имеющей перил. Никакого представления о технике безопасности! На сторожевом ходе было пусто. В башне слева, ближе к воротам, лениво переговаривались три солдата. Тема была важная: обсуждали захват их армией города Регий, расположенного на Апеннинском полуострове напротив Мессены, известие о чем дошло сюда после полудня. Осада длилась одиннадцать месяцев. Дионисий был ранен копьем в пах, но чудом выжил. В наказание за это приказал утопить в море городскую верхушку, а остальных жителей, тысяч шесть, продал в рабство.
Я не стал мешать беседе стражников, тихо спустился по внешней стороне крепостной стены к берегу моря. От нее до воды было метров пять каменистой почвы с жидкими пучками высохшей травы. Там до меня, наверное, никто не гулял даже днем, поэтому был шанс встретиться с местной гадюкой, мелкой, но ядовитой. Убью гадину! К счастью, нам обоим повезло.