Глава 93
Я воевал против кочевников и за них, поэтому знаю их методы ведения боевых действий и как им противодействовать. Попробовал поделиться опытом с рабимаханатом Ганноном, но он пока что великий победитель, знает всё лучше всех. Тяжелая, медленная, неповоротливая, карфагенская армия безуспешно гоняется по полупустыне за вражескими легкими конными отрядами. Ливийцы избегают генерального сражения, предпочитают внезапно налетать, особенно на небольшие отряды, обозы, и тут же исчезать с добычей. Их слабое место — семьи и скот, которые так же медленны, как карфагеняне. Прекрасно зная это, ливийцы движутся двумя колоннами — военной и гражданской. Воины подобны перепелке, которая, изображая подранка, уводит охотника за собой, подальше от птенцов. Как только карфагеняне пытаются погнаться за их семьями, табунами лошадей и отарами коз и овец, ливийцы тут же нападают и утягивают в другую сторону. Рабимаханат Ганнон раз за разом клюет на эту уловку. В итоге огромная армия мечется по безлюдным и безводным просторам, время от времени размахиваясь и нанося удар по пустоте.
Мне стало скучно. Я договорился с Иземом (Львом), вождем намасонов, тех же ливийцев, но живущих на берегах залива Большой Сирт и постоянно нанимавшихся к карфагенянам, о совместном рейде. В его отряде пять с лишним сотен всадников. Вооружены копьем, тремя-четырьмя дротиками и топором или булавой на длинной рукояти. Ездят без седел и управляют конем с помощью петли на шее. Меня зауважали, когда приехал к ним на коне, прибившемся к нашим, причем управлял не хуже, чем они. Намасоны выглядят, как будущие западноевропейцы из южных регионов Франции. Многие голубоглазы и темно-русы. Если их и финикийцев одеть одинаково, перемешать и предложить людям из двадцать первого века определить, кто варвар-кочевник, под раздачу попали бы вторые.
— Мне надоело гоняться без толку. Давай сами нападем на вражеские становища, отберем скот, захватим рабов, — предложил я Изему.
— Нам приказали ни на кого не нападать без приказа вашего вождя, иначе не заплатят за службу, — сообщил он.
— Нападу я со своим отрядом, а вы совершенно случайно окажетесь неподалеку и поможете, — подмигнув, сказал я.
— Такое может случиться! — радостно согласился предводитель намасонов, которому, видимо, тоже надоело ездить бестолку.
Отара в несколько тысяч баранов оставляет столько следов, что даже я, далеко не самый лучший следопыт, найду ее. Если с ними путешествует еще и табун лошадей голов в триста и едет обоз из нескольких сотен повозок, то задача становится под силу неопытному горожанину. Именно так мы и нашли одну из стоянок ливийцев. Кстати, повозки у них широкие, длинные, с каркасом, укрытым войлоком, и на двух больших, в человеческий рост, колесах. Тянут две лошади, запряженные в ярмо, как в египетской колеснице, которая, скорее всего, и послужила прототипом. На ночь ставят повозки в круг, внутри которого располагаются люди, а скот остается снаружи без охраны. Никуда он тут не денется, и украсть, вроде бы, некому. Утром сгонят в кучу разбредшихся животных и отправятся дальше.
Ночь была лунной и тихой. Только шакалы выли, будто догадывались, что скоро у них будет пир горой из трупов. Стук копыт был слышен за несколько километров. Предполагаю, что были часовые, которые не подняли тревогу, приняв нас за своих. Мы напали с трех сторон, когда небо начало сереть. Мой отряд двигался по кратчайшему расстоянию, а намасоны зашли с флангов. Только когда мы приблизились на пару сотен метров, прятавшиеся внутри гуляй-города догадались, что лоханулись, подняли тревогу.
Я проскочил внутрь в просвет между двумя арбами, убив копьем подростка с дротиком, который встал на пути. Поспешил он в воины и поплатился. Там были старики, женщины и дети. Первые и несколько чересчур боевитых баб попытались оказать сопротивление и тоже отправились к предкам. Остальные сбились в центре и громко заскулили по-собачьи. А не надо было отправлять мужей за добычей!