Монеты у этрусков из трех металлов: бронзы, серебра и золота. Лишь у первых барельефы с обеих сторон, а на остальных реверс гладкий. На всех стоит номинал, причем много монет крупного, до двадцати единиц. Вес монет у каждого из двенадцати главных городов свой. Самая малая единица колеблется около половины грамма для золотых и серебряных и около двух с половиной для бронзовых. В итоге некоторые монеты весят более пятидесяти грамм. То есть для этрусков это все еще весовой металл, только рассортированный и украшенный барельефами в виде самых разных, порой фантастических, двуликих человеческих голов, животных, рыб, растений, религиозных символов…
Глава 37
Оказалось, что в Карфагене не меньше авантюристов, чем в каком-нибудь позднесредневековом западноевропейском портовом городе. Как только я обмолвился, что собираюсь набрать экипаж и отправиться на охоту за сиракузскими галерами, как на шхуну стали приходить толпы добровольцев, желающих вместе со мной стать намного богаче. Я проводил собеседование, отбирая в первую очередь тех, у кого есть боевой опыт, собственное оружие и, для тяжелых пехотинцев, доспехи. Лучники и без них сгодятся. Отобрал дюжину копейщиков и два десятка стрелков. Все сиканы, как их называют истинные карфагеняне, то есть люди разных национальностей, проживающих в Мегаре и пригородных слободах. Согласились присоединиться и все восемь матросов, ранее работавших на шхуне. Я договаривался, что отпущу их сразу по прибытию в Карфаген, но задержал с их согласия на рейс до Пирги и обратно и был как бы в долгу, поэтому и разрешил остаться. Они, конечно, не были отважными воинами, зато хорошо работали с парусами и умели стрелять из арбалетов. Пообещал, что каждому добровольцу достанется одна сороковая доля из трети добычи. Две трети отойдут мне. Никто не возражал. Карфагеняне редко занимаются этим промыслом, а если находится рисковый судовладелец, то, как мне сказали, забирает обычно четыре пятых от добычи. Правда, гребцы, а они составляют больше половины экипажа, у него на зарплате, долю не получают.
В первый поход отправились к северо-западной оконечности острова Сицилия. Не люблю оставаться в долгу. К тому же, дул южный ветер, попутный. Добрались туда к вечеру и пиратов не обнаружили. Наверное, пошабашили уже. Мы легли в дрейф до утра.
Морские разбойники появились на рассвете. Это была та же пятидесятичетырехвесельная либурна. Шла от греческого города Панормос, который раньше был финикийским и назывался Сус, а в будущем станет итальянским Палермо. Наверное, засекли нас вечером с горы, что возле города. Я обрадовался и приказал ложиться на обратный курс, идти галсами против южного ветра в сторону африканского берега, чтобы оказаться с добычей ближе к дому. На это раз кормчий на либурне взял почти правильное упреждение. Догоняли нас быстро. На палубе шхуны суетились, работая с парусами и рулем, восемь матросов, боцман Дан и кормчий Керки. Я стоял на главной палубе возле левого фальшборта. Рядом — рукой свободно дотягиваюсь — лежали на палубе полуюта лук, три стрелы и колчан с остальными, а у моих ног сидели лучники со своим оружием и боеприпасами. Копейщики расположились на правом. Высокие фальшборта скрывали их от пиратов.
Время тянулось медленно. Военно-морские сражения неторопливы. Есть время обдумать следующий маневр или накрутить себя, сотни раз попрощавшись с жизнью. Когда расстояние до либурны сократилось до пары кабельтовых, и с нее начали доноситься грозные крики, я приказал опустить паруса. Лучники, сидевшие на главной палубе, загомонили радостно: скоро в бой! Постепенно ветер развернул шхуну левым бортом к пиратам. Так будет безопаснее идти по «ворону», закрываясь слева щитом от вражеских стрелков, если таковые останутся к тому времени.
Либурна подошла красиво правым бортом к нашему левому, вовремя убрав весла и погасив инерцию. На полубаке, полуюте и палубах вдоль бортов стояли воины, человек пятьдесят. Командовал судном высокий мужик с обрезанной ровно и завитой по ассирийской моде, черной бородой, облаченный в бронзовый шлем с одним рогом надо лбом и чешуйчатый бронзовый доспех. Щит и копье лежали на палубе у его ног. Так же поступили и другие воины. С одиннадцатью матросами с купеческого судна уж как-нибудь справятся!
Я подождал, когда нарисованный, большой, карий глаз на скуле сразу за форштевнем минует мидель-шпангоут шхуны, медленно взял лук и стрелу, нагревшиеся на солнце, и громко скомандовал:
— Встаем!
Не дожидаясь, когда лучники поддержат меня, завалил вожака пиратов. Он был настолько удивлен или слишком поверил в непробиваемость доспеха, что даже не попытался уклониться. Стрела прошила его тело насквозь в районе сердца. Как он падал, я не увидел, потому что потянулся за второй стрелой и завалил еще одного чувака в приличных доспехах, стоявшего рядом с ним. Мои лучники уже добивали остальных пиратов, собравшихся перебраться к нам на борт, а арбалетчики выцеливали тех, кто не успел расстаться с щитом, попытался закрыться и убежать на нижние палубы.