Друзья не совсем понимали, что он пытается сделать и что от него ждать, но пытались импровизировать в рамках созданного им контекста. Их ответные улыбки были напряжёнными, смех — вымученным. Они играли в ту же игру, что и он, но все знали — спектакль проваливается.
Через полчаса подобного цирка Женя, сославшись на усталость, выпроводил всех, кроме Лина.
Перед ним остался человек, которого он совершенно не знал: выправка почти военная, но к армии, очевидно, этот кто-то не имел никакого отношения, на руке часы, циферблатом внутрь, будто скрывая не время, а какую-то другую информацию, а держаться он пытается как Лин. Что же с ним не так?— Первая мысль Жени была о том, что его товарищ просто повзрослел. Но нет, он всё ещё почти мальчишка, но какой-то принципиально другой. Это была не эволюция, а подмена.
— Лин, давай по-честному. Что происходит? Думаешь, я не вижу твоей херовой игры?
Лин заметно погрустнел, когда Женя задал вопрос. Маска "нормальности" сползла с его лица, обнажив изможденную, потерянную пустоту.
— Я не знаю, как объяснить то безумие, в котором я живу последние пару месяцев. Неужели так заметно?
— Да тебя как будто подменили! У меня такое ощущение, что я вообще тебя в первый раз вижу!
Его глаза расширились и стали как будто мертвыми. В них вспыхнула не ярость, а животный, панический ужас — ужас загнанного в угол зверя, который сам не знает, кто он. Он подступил на шаг и хрустнул пальцами. Это был не угрожающий жест, а непроизвольный спазм, мышечная память чужого тела. Но на секунду Жене стало очень страшно.
— Как это: в первый раз?! Мы ведь друг друга столько лет знаем! Я ведь всё ещё я, мне-то это известно! Или нет? Сука... Кто я?..
В начале фразы его голос звучал удивлённо, но уверенно, а в конце просто затих и перешёл в какой-то хрип. Последний вопрос прозвучал так тихо и беспомощно, что был страшнее любого крика.
Лин сполз по стенке, упёрся головой в колени и обхватил их руками. Женя услышал истерический, надломленный смех. Это был не смех, а звук треснувшей психики, судорожные попытки вдохнуть воздух в лёгкие, которые отказывались работать.
Этот человек был совершенно не знаком Жене. Он смотрел на него с полным непониманием. Действительно, куда делся ЕГО Лин? Тот, с кем они делили последнюю пачку сигарет, тот, кто знал все его тайны, тот, чей смех был искренним, а не вот этим... этим предсмертным хрипом.
— Сука... Кто я?..
Женя прошептал одними губами:
—Действительно, кто же ты?..
Он смотрел на Лина несколько минут, прежде чем найти нужные слова. Ведь, по-сути, не так важно, кем является этот человек. Важно, что его мир разрушен, а он сам в полном отчаянии. И этот человек, пусть чужой, сейчас нуждался в помощи больше, чем кто-либо другой.
— Ну всё, хорош. Иди сюда.
Лин подался вперёд и безвольным движением упал на стул, стоящий около кровати. Его тело казалось безжизненным механизмом.
— Не важно, кем ты был раньше, что произошло и что будет дальше. Даже представить не могу, что ты пережил, и что ещё будет. Не волнуйся обо мне. Езжай обратно в Питер и постарайся разобраться во всем. Давай!
Женя легонько толкнул Лина в бок. Это был не толчок отчаяния, а толчок к жизни, к движению. Последнее, что он мог для него сделать.
Он вышел из палаты и направился на вокзал, никого не предупредив. Зачем: если его не узнаёт даже Женя, то что могут понять они все? Тем более, его двойник наверняка появится и здесь, так что его отсутствие никто даже не заметит. Он стал призраком в собственной жизни, лишним персонажем в пьесе, где его роль уже кто-то играл.
Может, он должен уйти в небытие и дать тому, второму Лину, закончить его жизнь? Мысль была не горькой, а облегчающей. Как будто он нёс на спине тяжёлый груз, и вот наконец нашёл того, кому мог его передать. Даже если этот "кто-то" был им самим.
В поезде он внезапно осознал, что уже не знает, кем является: собой или двойником. Граница стёрлась, как мел на мокрой доске. Осталось лишь смутное ощущение "линовости", общее для них обоих, как общий запах чая и табака или общий вкус крови на потрескавшихся губах. И от этого было ещё страшнее.
Глава 3.5. Конвергенция
Домой Лин приехал глубокой ночью. Он не помнил дороги — его тело действовало на автопилоте, пока его сознание медленно тонуло в смоляной черноте отчаяния. Что от него осталось? Имя, которое теперь принадлежало двоим? Тело, в котором жили две разные боли? Или просто призрак, застрявший между двумя мирами, ни в одном из которых ему не было места?