– Это для Жестины, – признался он и тут же рассердился на себя за то, что оправдывается перед ней.
При этих словах лицо Рахиль стало непроницаемым.
– И это настолько важная вещь, что из-за нее можно забыть об уважении к матери? Известно ли тебе, что я рожала тебя целых три дня и вполне могла умереть?
Камилю это было известно, так как она неоднократно произносила эту фразу. Тем не менее ему стало стыдно.
– Мама, прости, пожалуйста. Но пойми, я уже не ребенок.
Это не произвело на нее впечатления.
– Ты мой ребенок.
С этим трудно было поспорить.
– Хоть ты и сменил имя, – добавила она.
– Отца тоже зовут его третьим именем. – И правда, он предпочитал зваться Фредериком, а не Абрамом и не Габриэлем.
– Да, верно. Ну что ж, раз ты намерен поступать по-своему, то, ради бога, отправляйся к Жестине, – сказала она, удивив его. – Насколько я знаю, она все эти годы ждала от тебя вестей.
Воспользовавшись этим, он отправился к Жестине немедленно, прежде чем отец призовет его в контору, чего он страшился, словно приговора к тюремному заключению.
За время отсутствия он отвык от местного климата, и жара обрушилась на него, будто он никогда и не жил здесь. Он взмок от пота, пока добирался до гавани; солнечные лучи, казалось, проникали не только под его одежду, но и под кожу. Он ощущал себя иностранцем среди людей, которые работали в гавани с вершами, подготавливали суда к плаванию, спешили на рынок. Но вдруг колдовство острова вновь захватило его, и Камиль почувствовал, что он дома. Подул ветер из Африки, раскачивая пальмы; пролетело целое облако белых птиц, живое и гомонящее. Окружающая местность была, как и завтрак, неотъемлемой составляющей его жизни, проявлявшей себя в его снах и в его искусстве. Вернувшись в прошлое, он мог идти дальше не задумываясь, и хотя некоторые дома и магазины исчезли, а вместо них появились новые, ноги сами вели его куда надо. Мама столько раз приводила его туда и, предоставив самому себе, предавалась разговорам с Жестиной о вещах, его не касавшихся, – скандалах, трагедиях, повседневных мелочах.
Жестина развешивала на просушку травы, которые добавляла в свои краски, но, увидев его, остановилась. В ней вдруг появилась легкость, она словно помолодела. Она ждала его возвращения, втайне надеясь, что вместе с ним приедет Лидди, хотя из письма похитительницы знала, что это невозможно. Лидди была замужем и вряд ли могла бросить мужа и отправиться на край света к матери, которую не знала.
Как только юноша поднялся по ступенькам дома на сваях, Жестина кинулась его обнимать. Он тоже обнял ее, затем с улыбкой отстранился и попросил называть его французским именем Камиль.
Жестина окинула его оценивающим взглядом.
– Ты изменился, стал гораздо выше.
– Не изменилось лишь то, что я обещал найти ее, и я нашел.
Жестина нахмурила брови, не вполне понимая, что именно он имеет в виду.
– Ты видел ее собственными глазами?
– Да, много раз.
– Сколько?
– Да невозможно сосчитать, – засмеялся он. – Поверь, она действительно живет в Париже, и очень неплохо живет.
– У нее есть муж?
Он кивнул.
– И три дочери.
– Три дочери? – Голова у Жестины пошла кругом, когда она повторяла их имена: Амелия, Мирабель, Лия – самые красивые имена, какие можно придумать. Девочки, в которых была ее собственная кровь и воплотились ее надежды. И вот-вот должен родиться еще один ребенок, сказал Камиль. Если это будет мальчик, его назовут Лео. Он приостановил поток новостей, давая Жестине время прийти в себя. Она села на ступеньки, схватившись за перила. Несмотря на возраст, она была еще красива. На шее у нее было жемчужное ожерелье, которое она надевала даже с рабочей одеждой вроде сегодняшнего простого хлопчатобумажного платья с черным передником. Она была явно потрясена.
Что-то внутри ее мешало Жестине дышать, словно какой-то пузырь образовался в груди. Ее грызло чувство, которое она гнала от себя, но безуспешно, – желание отомстить за все, что она потеряла: не только дочь, но целую семью.
Камиль пошел за водой для нее. Жестина выругала себя. Нельзя было портить этот момент, думая об этой ведьме в шелковом платье, которое все называли удивительно красивым, тогда как оно не могло сравниться с ее собственными изделиями. Камиль вернулся, и она глотнула воды. Восстановив дыхание, она заставила его рассказать ей все до малейших деталей – о детях, о доме, где живет ее дочь, о том, как она ходит и говорит, о парке с липами и зелеными скамейками с коваными чугунными подлокотниками, о снеге, засыпающем мостовую, как пудра, прилипающая к ногам, о муже, разглядывающем звезды во дворе, о серебряных глазах Лидди.