– Дружище, закажи себе очки, – говорил он.
Но в конце концов Фриц понял, что его друг видит оттенки, недоступные зрению других. Возможно, его убедило то, что звезды на ночных пейзажах Пиццаро выглядят настолько темными, что черными становятся также деревья и кусты. А если в сумерках кора деревьев приобретает у него серый оттенок, а листва фиолетовый, значит, так оно и есть.
– Я вижу, ты неплохо поработал, – заметила Рахиль, изучив содержимое чемодана. – Если это можно назвать работой. – Она бросила на сына взгляд, и тот раздраженно пожал плечами.
– Это призвание. Считаешь ты это работой или нет – твое дело.
– А ты как считаешь?
У нее были живые черные глаза, похожие на птичьи, и они все замечали. А может быть, просто каждая мать знает, когда сын говорит правду, а когда нет. Поэтому он сказал правду.
– Для меня это спасение.
Рахиль взяла в руки одну из картин. Это было эскизное изображение гавани с кораблями. Пейзаж был немного размыт, словно тонул в тумане. Камиль работал над ним так лихорадочно, что действительно почувствовал себя плохо, но не мог остановиться, пока не закончил.
– Я возьму эту, – сказала она и, обняв картину руками, сделала ему знак, чтобы он закрыл чемодан.
– В самом деле? – засмеялся он. – Ты же считала, что у меня ничего не получается, и велела бросить это занятие. Ты говорила, что все у меня выглядит не так, как в жизни.
– Я не говорила, что у тебя не получается. Я говорила, что не хочу, чтобы ты этим занимался. Но теперь уже не имеет значения, что я говорю по этому поводу.
Они пошли по направлению к Дроннингенс-гейд и стали подниматься по лестнице, где, согласно преданию, перехитрили оборотней, охотившихся на беглых рабов, заставив их искать отсутствующую сотую ступеньку. Камиль по-прежнему пребывал в растерянности. Если уж кто-то и мог пойти вслед за ним в гавань, чтобы помочь с багажом, так это отец, а не мадам Пиццаро. Он волочил за собой чемодан, словно нанятый носильщик. Он взмок от пота, рука у него болела. Мать же без труда несла картину, хотя она была довольно громоздкой, и с легкостью девушки поднималась по ступенькам. Она была явно сильнее, чем казалась. Пусть, конечно, возьмет себе пейзаж, если хочет, подумал он, гадая, чем именно привлекла ее картина.
Портрет Жестины хранился в ее спальне и был доступен немногим, а новую картину Рахиль повесила в гостиной над кушеткой, где не заметить ее было невозможно. Тем более что она была такой необычной – не столько реальный морской пейзаж, сколько приснившийся. И сама эта необычность картины приковывала к ней взгляд. Некоторые из старших братьев смеялись над тем, что пейзаж не похож на действительность, но Ханну, старшую из сестер и двоюродную тетку Камиля, он завораживал. Придя как-то в гости к приемным родителям, она долго рассматривала картину и сказала Камилю:
– Я не думала, что ты так талантлив.
Камиль смущенно поблагодарил ее за комплимент и недоуменно добавил:
– Не понимаю, почему мама захотела взять ее. Она же не любит живопись, тем более мою.
– Ты ошибаешься, – возразила сестра.
Ханне казалось, что она помнит тот день, когда Рахиль стала ее приемной матерью, а может быть, просто Розалия столько рассказывала ей об этом, что событие четко запечатлелось в ее мозгу. Она была тогда совсем крошкой, но маленькие дети запоминают больше, чем думают взрослые. Она знала, что Розалия готовила куриный суп с лаймовым соком, что Рахиль сравнила ее, Ханну, с колокольчиком и, взяв на руки, убаюкивала песенкой. По воскресеньям Ханна часто заходила в гости к Розалии. Она любила слушать ее рассказы как о двух старших братьях, ныне солидных мужчинах среднего возраста, так и о своем отце Исааке, а также о своей настоящей матери, которая не хотела умирать, пока дочери не дадут имя и она не будет спасена от притязаний Лилит. Рахиль же иногда читала детям Ханны истории из своей старой тетрадки, и дети завороженно слушали их.