– Твои хитрости и попытки держать ее в ежовых рукавицах бесполезны, – заявил он мне однажды.
– Если бы она хотела тебя видеть, то осталась бы здесь, – возразила я, желая посеять семена недоверия в его мозгу. Я старалась удержать его в пределах нашего семейного круга и действовала, возможно, жестко, но это меня не пугало. Когда Камиль узнал, что Жюли уехала домой, он отправился вслед за ней в Бургундию и установил свой мольберт прямо в снегу. Я стала думать, что мадам Галеви прокляла меня, чтобы я поняла всю боль ее потери. Никто из слуг не намекнул мне, что моего сына можно застать в буфетной, где он обнимает за шею Жюли, сидящую у него на коленях. Да и с какой стати они стали бы мне докладывать? Я была для них требовательной хозяйкой, которой было важно, чтобы кофе был горячим, а брюки мужа как следует выглаженными. А дети были молоды и влюблены. Подозреваю, что Жюли пахла яблоками – однажды я нашла несколько огрызков в кармане ее передника. Семена просыпались на ковер, и я не смогла найти их, даже ползая по ковру на коленях.
Тогда-то я осознала, что нанимать ее было ошибкой.
1863
Как библейский Иаков семь лет ждал Рахиль, так и мой сын семь лет добивался руки нашей кухарки. Сначала я пыталась отговорить его, но мои уговоры не имели успеха. Я говорила с ним открыто, как, по моему мнению, должна говорить мать с сыном. Мы сидели в моей комнате, где я повесила портрет Жестины и маленький вид Нотр-Дама. У Камиля было много новых картин, но я любила две эти ранние работы. Однако это не значило, что я была готова во всем ему потакать, пусть даже его считали выдающимся мастером многие другие художники. Их мнение не помогало оплачивать счета.
– Что бы ты ни говорила о ней, это не изменит моих намерений, – твердил Камиль.
У него были грубые руки, одежда требовала стирки, но его манеры привлекали женщин. По-видимому, он унаследовал их от своего отца, в котором всегда чувствовалась французская утонченность.
– Она необразованна, – указывала я.
– Ты тоже была необразованна, – парировал Камиль.
– Меня учил мой отец, – напомнила я ему.
– Ну а ее я могу научить всему, что надо, – сказал он.
Он забросил ногу на ногу. В нашей гостиной его запачканная красками одежда выглядела неуместно, но я не решалась упрекнуть его за это.
– Наш народ всегда боролся за выживание, поэтому мы стараемся держаться вместе и считаем грехом брак с человеком не нашей веры.
Он рассмеялся, покачав головой:
– Не смеши меня. Это ты говоришь мне о необходимости соблюдать все правила при вступлении в брак? Разве не я вынужден был ходить в моравскую школу и не стал бар-мицва? Разве мы не были отвергнуты общиной? И все из-за тебя. Ты поступала по собственному усмотрению.
– Но твой отец принадлежал к нашей вере. Мы не погрешили против Бога.
Камиль поднялся, устав спорить со мной и поняв, что это безнадежно.
– Дело было просто в том, что ты любила его, так что не учи меня поступать по-другому.
Меня уже в который раз потрясло, насколько упрям и своеволен был наш сын. Стоило запретить ему что-либо, и он тут же непременно делал это. У него всегда был свой, особенный взгляд на мир, и сейчас это проявлялось даже сильнее, чем прежде. Мы продолжали поддерживать его материально, платили аренду за его мастерскую, а впоследствии, когда он переехал от нас в другой конец города, и за квартиру. Я чувствовала в сердце давно знакомую мне горечь из-за непонимания, существующего между матерью и ребенком, известную мне теперь и с материнской стороны. Когда я проходила в коридоре мимо зеркала, мне иногда казалось, что это промелькнула моя мать. Это была ее месть мне. Как я обращалась с ней, так теперь мой сын обращался со мной.
Мы сделали правильный выбор, когда покинули Сент-Томас, ибо в Америке разразилась Гражданская война. Южная Каролина, с которой у нас были налажены основные торговые связи, стала первым штатом, вышедшим из Конфедерации после избрания Линкольна, и отправлять туда суда было небезопасно. Манифест об освобождении рабов был издан первого января тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, вслед за чем, как и на наших островах, последовала кровавая борьба. Читая об этих событиях, мы радовались, что находимся в Париже и все баталии, в которых мы участвуем, носят внутрисемейный характер.
Камиль попросил нашего согласия на брак с нашей служанкой, добавив, что она беременна от него. Мы не дали согласия, памятуя, через какие трудности нам самим пришлось пройти, и не желая нашему сыну таких же испытаний. А затем они потеряли ребенка. После этого я не могла уснуть и боялась посмотреть в зеркало, увидеть там, какой я стала. Неужели все девушки обречены с возрастом измениться до неузнаваемости? Что подумала бы обо мне нынешней та решительная молодая женщина, которая некогда с горящими глазами колотила в дверь раввина, уверенная, что, кроме любви, ничто не имеет значения?