Сожаление о содеянном пришло слишком поздно. К тому времени пепел давно должен был смешаться с остальной золой и окончательно исчезнуть, отобрав у него все ответы.
— Хуан, — от угрозы, поднимающейся в голосе адмирала последний дрожал как осиновый лист, вызывая исключительно брезгливость, — где письмо?
— Благородный дон, — пискнул подчинённый, — умоляю, помилуйте! Он при… прик… приказал не трогать письмо, сказал, что вы передумаете! Я сожгу письмо сейчас же…
— Кто приказал?! — кто-то может набраться храбрости и что-то приказывать за спиной самого дона Диего?
— Капитан де Сандоваль приказал…
Злость почти полностью улетучилась. Его личная совесть прекрасно знал о Диего всё. Особенно хорошо ему было известно то, что сам адмирал предпочитал скрывать от себя самого. Вновь эта прозорливость оказалась невероятно полезной.
— Живо. Неси. Письмо.
Перепуганный Хуан с визгом побитой собаки метнулся к камину в кабинете губернатора и вытащил из тайника помятый, но невредимый конверт. Получив в качестве благодарности приказ идти вон, помощник скрылся. За ним дверь в кабинет захлопнулась. Для надёжности Диего закрыл дверь на замок. Рука с кинжалом едва заметно дрогнула, вскрывая пожелтевшую бумагу.
«Мой грозный адмирал.
Я уверена ты сожжёшь это письмо, даже не вскрывая, но рискну отправить самым первым не пустой конверт. Кто знает, вдруг твою руку остановят рассудок или здравый смысл.
Увы, наши встречи на неопределённое время нам придётся прекратить. После моего разоблачения в Гондурасе, передо мной встала не менее важная миссия по укрощению аппетитов Ост-Индийской торговой компании британцев. Да, когда я с ними закончу, они меня будут очень сильно ненавидеть! С другой стороны в качестве извинения я готовлю для моего дорогого друга Клайва Веллингтона утешительный подарок. Нашу дружбу он, конечно, не вернёт, но хотя бы смягчит некоторые обиды.
Ты не представляешь, как в Индии жарко! Я всё понимаю, в колониях прохлада бывает так же часто, как праздники, но тут её просто нет! Особенно в городах. Хорошо, что я редко там появляюсь. Оказывается, моя внешность слишком приметная…»
— Ты везде приметная, Ада, — усмехнулся он. — Этого никакая маскировка не изменит.
«Пришлось маскировать кожу и волосы с помощью местных красок на травах. Мне помогали местные женщины, процесс был похож на какой-то странный ритуал. Меня раздели, омыли в каких-то отварах, будто потом отдадут в качестве главного блюда на стол, а потом покрыли и волосы, и всё тело пахучей тёплой грязью. Запах тебе бы точно не понравился. Я помню как ты душился в Гондурасе, чтобы привлечь внимание местных барышень и одной конкретной!..» — от последних слов ощущалась даже её едкая улыбка и почти обвинение с почти ревностью. Диего невольно улыбнулся.
«Теперь кожа у меня тёмная, как у местных, да и волосы почти такие же чёрные. Маскировка долго не продержится, но будем надеяться, что мне хватит этого времени. Вот только с глазами ничего не сделать. Придётся их прятать ото всех.
Вчера глава местных борцов за свободу и независимость сказал, что мои глаза похожи на сапфиры. По его суровому лицу трудно понять, комплимент это или оскорбление, но я надеюсь, что первое. Жаль, что я никогда не видела настоящие сапфиры. Сравнить не получится. В моём времени их уже не осталось, только изображения, но они не слишком надёжны. Как ты думаешь, они похожи на сапфиры?
Из Индостана с любовью. Ада».
С момента получения письма прошло несколько дней. Диего де Очоа объявил, что задержится в Эспаньоле на неопределённый срок. Официальной причиной послужили слухи, что могут появиться ещё темпоральные агенты или радисты, а распоясавшуюся колонию следует держать в ежовых рукавицах. Корону всё устраивало, Брукхаймер и Маршалл хором желали удачи и радовались ярой инициативности адмирала, и только Хорхе красноречиво молчал в сторону своего друга. Личная совесть де Очоа лишь попросил смягчить меры наказания для провинившихся матросов и позволять им редкие увольнительные, чтобы не похищали девушек с определённой целью.
Через неделю Диего совершенно просто так заказал у ювелира дорогое сапфировое колье.
☠ ☠ ☠
Порой ему казалось, что разведчица с синими глазами отравила его душу. Какая глупость — читать нагло присланное противником письмо с описанием всех каверз в очередной колонии. Какое безумие — ждать следующего.
За последние несколько лет ему не раз писали влюблённые дворянки и весьма расчётливые отцы благородных семей. Некоторые предложения о браке звучали предельно серьёзно, другие пытались скрыть свою серьёзность за шуткой. Подобные письма раздражали, но одновременно гладили по шерсти его самолюбие. Разумеется с ним хотят породниться! Как же может быть иначе?! Добиться внимания успешного адмирала, представителя одного из самых знатных родов Испании, пыталась едва ли не большая часть дворянства. Единственный ответ, которым он удостаивал всех вопрошающих, давал ясно и однозначно понять, что предложения о браке его совершенно не интересуют. К чему связывать себя обязательствами, если придворные дамы предлагали близкое знакомство на одну-несколько ночей и скорбно принимали его скорое исчезновение из их постелей и жизней? В удовольствии он себе никогда не отказывал.