— А когда ужин? — громко спросила она, не поворачивая головы. — У меня после снотворного ночной жор! Если не покормить, то начну грызть камни и прутья!
— Если будешь паинькой, то получишь свой ужин, — с насмешкой проговорил Диего, привлекая наконец её внимание.
Впрочем, смутить бесцеремонную девушку не смог бы даже Кракен. Услышав знакомый голос, она не потрудилась встать, лишь приподнялась, лёжа в подобие мостика, чтобы лицезреть своего посетителя в перевёрнутом виде. Демонстрация гибкости тела не прошла незамеченной. На мгновение де Очоа представил изгибы желанной женщины без мужской одежды и в совсем другой постели.
— С одной стороны, интересное у нас складывается первое свидание, — задумчиво хмыкнула она, не смущаясь своей позы, практически опираясь на затылок, — а с другой, я отказываюсь признавать твою победу!
— Отказываешься… — Диего поднял повыше принесённую с собой масляную лампу, чтобы продемонстрировать узнице её новую обитель во всей красе.
Подвал. Камень. Ни единого намека на окно или какой-либо источник света, кроме принесённых с собой ламп. День и ночь пленникам уготовано заточение в темноте и одиночестве. Даже сам воздух был далёк от свежего. В этом месте безумие подкрадывается быстро и незаметно.
— Ты. Не. Победил, — отчеканила она каждое слово. — Ты сжульничал!
— Методы не имеют значения, когда на кону такой результат, — самодовольно улыбнулся адмирал, впервые за долгое время чувствуя себя целиком и полностью хозяином положения. Он всегда получает то, чего желает. Исключений больше нет.
— Пфф, тоже мне результат… так что, где мой ужин? Бесплатный режим общения завершён! Для продолжения вставьте пищу в пищеприёмник! — потребовала она, отодвинувшись от него подальше в темноту.
Где-то там в темноте сверкали её глаза, а на губах вновь царила наглая улыбка, доказывая, что она не имеет ничего общего с напуганными пленниками. Адмирал едва сдерживал себя, чтобы не спросить прямо, способно ли хоть что-то её напугать. Где-то в глубине души вспыхнул и погас ещё один вопрос, слишком сложный, чтобы о нём задуматься — что должна была пережить разведчица из будущего, чтобы предстать перед ним такой невозможной. Пергамент он взял с собой, но решил отсрочить момент его вручения. О возможном голоде узницы он успел подумать и поразил повара требованием приготовить для неё, пойманной вражеской разведчицы, что-нибудь изысканное.
«И пусть повар молится, чтобы ей понравилось!»
Манящий запах чего-то вкусного прорезал застоявшийся воздух подземелья, словно рассекающее лезвие кинжала. Узница нервно зашевелилась и осторожно придвинулась чуть ближе к решётке.
— Всё-таки свидание? — заинтересованно хмыкнула она, оглядывая принесённое.
Дворянин не стал уточнять, что означает слово «свидание». Знакомое слово в контексте бойкой речи явно подразумевало что-то иное.
— Я не знаю, что такое «пищеприёмник», но столовые приборы я тебе не доверю даже через решётку, Ада, а руками… — он покачал головой, не отрывая от неё многозначительного взгляда. — Поэтому будь паинькой и открой рот.
— Че-го?! Знаешь, до этого уровня наши отношения ещё не дошли! — возмутилась она, отпрянув.
— Тогда желаю приятной ночи! — не моргнув и глазом отозвался он и демонстративно ушёл в темноту, став полностью незримым для узницы.
— И что, оставишь меня голодной? — догнал её ещё более возмущённый оклик.
— Да.
От такого простого ответа пленница смутилась. Секунду-две длилась немая пауза, прежде чем строптивица с явной неохотой произнесла:
— Ладно, я буду паинькой, тиран!
Диего вновь усмехнулся. Так его называли сотни и тысячи раз. Простолюдины, дворяне и даже некоторые особенно глупые матросы, перед тем, как получить очередную взбучку. Но именно в исполнении Ады это прозвучало как-то по-особенному тепло. Будто не попытка назвать его каким-то не слишком лестным словом, а скорее некое скрытое признание.
Момент вышел настолько двусмысленно напряжённым, что адмиралу потребовалось задействовать всю выдержку, чтобы не показать истинных эмоций. Всё же стоять так близко к решётке с возможностью делать с пленницей всё, но не делать ничего, а только буквально кормить её с ложки — ощущалось так же неправильно и неестественно, как и вся суть их отношений. Где же его привычка по-военному брать силой то, что не сдаётся добровольно? Откуда этот интерес именно завоевать, выдержать ту грань между силой и дипломатией, чтобы крепость сама раскрыла перед ним ворота?