Петропавловск-Камчатский хорошо знаком и мне. На далекой Камчатке я проработал семь лет. Я знаю этот замечательный город, в котором почти каждый третий мужчина — моряк или рыбак. Там трудно не стать рыбаком: океан рядом и он манит людей. В городе кричат над асфальтом чайки, пахнет солью и гниющими водорослями. Там на улицах стоят памятники в честь Беринга, знаменитого мореплавателя Лаперуза и капитана Кларка, командира корабля, на котором плавал легендарный Кук. Там, на сопке Любви, возвышается обелиск в честь русских моряков, разгромивших два века назад англо-французскую эскадру, а пригород Петропавловска носит название «Сероглазка» в память отважной сероглазой девчонки, подносившей во время битвы с чужестранцами патроны русским солдатам, засевшим на сопке. Там, посунувшись в воду острым носом, стоит на мертвом якоре теплоход «Теодор Нетте», воспетый Владимиром Маяковским.
В этом городе прошло детство Валентина Николаевича. Четырнадцатилетним мальчишкой он нанялся юнгой на старый, дряхлый пароход и вот уже двадцать лет в море. Юнга, матрос, затем после окончания Петропавловского мореходного училища — третий штурман, второй. Потом — старпом, и, наконец, ему доверяют теплоход. Он становится капитаном. Десять лет водит рыбацкие суда по морям, по океанам…
— Когда первый раз тонул, нахлебался здорово, — говорит Валентин Николаевич. — Поклялся — если спасусь, никогда больше в море не пойду… А потом опять тонул и опять клялся. Ну, а на берегу заноет, засосет в груди — быть без моря? Трудно… И спешишь, торопишься в контору: «Братцы, не могу! В море хочу…»
Да. Вот так: без моря уже трудно представить свою жизнь.
Во многих морях-океанах побывал Лутошкин. Но особенно хорошо знает Атлантику. Он «облазал» Атлантический океан от туманных холодных вод Гренландии, где серыми призраками плавают исполинские, дышащие морозом ледяные горы — айсберги, до знаменитых «ревущих» сороковых широт Южного полушария, в которых вечно штормит и ветер без устали ревет, воет.
Валентин Николаевич — один из старейших капитанов нашего институтского флота, хотя сам он еще очень молод: ему едва перевалило за тридцать лет.
Пуская синий дымок в иллюминатор, капитан рассказывает, а я гляжу на карту и представляю себе путь советских рыболовных и научно-поисковых судов из самого западного порта нашей страны, Калининграда, путь в неизведанные широты… Сначала рыбаки осваивали теплые рыбные заливы Вислинскин и Куршский. Потом — походы за салакой и треской в Балтийское море. Освоившись с его строптивым, неуживчивым характером, калининградские рыбаки минуют датские проливы и выходят в Северное море на знаменитую скоплениями сельди Доггер-банку.
— Тяжело тогда было, — говорит, задумчиво поглядывая в иллюминатор, Валентин Николаевич, — очень тяжело: оборудование паршивое, опыта лова рыбы в новых районах — никакого… Мучались с тралами — страшно вспомнить: пока отдашь трал, семь потов по спине в сапоги скатятся… Помню, был у нас на судне научный сотрудник — чудесный, веселый и энергичный человек. Так он отпустил бороду и поклялся сбрить ее лишь тогда, когда мы поймаем за одно траление с тонну селедки… Выросла у него бородища, словно веник, а мы всю тонну зараз подцепить из моря не можем. Наконец поймали! А тот ученый привык к своей бороде и не бреется… Пришлось его связать и обкорнать тупой бритвой…
Лутошкин вспоминает ветеранов калининградского рыболовного флота. Многие из них, такие, как Алексеев, Прокус, Сухондяевский, стали известными капитанами. Ныне Герои Социалистического Труда, они прошли в те годы славный путь морепроходцев, исследуя, осваивая просторы Северного, Норвежского, Ирландского морей, районы Ньюфаундленда и Девнсова пролива; они первыми проложили путь советским рыбакам в южные широты и за экватор.
Далекий, трудный и опасный путь. Не все возвращались домой из далеких экспедиций, но освоение необозримой голубой целины не останавливается ни на день: суда под красным флагом все дальше и дальше уходят от родных берегов.
Послышались голоса, матросы вылавливали концевую вешку — час дрейфа миновал. Валентин Николаевич затушил окурок и отправился в ходовую рубку. А я — на палубу. Там около весов меня уже дожидался Жаров.
Это был особенный ярус: наживка кончилась и почти половину крючков пришлось наживить летучками. В этих широтах их очень много: маленькие, сверкающие крыльями-плавничками эскадрильи постоянно взлетают из-под форштевня теплохода. А по ночам летучие рыбки, привлеченные светом, летят в сторону судна и ударяются в его борта, оставляя на металле блестящие чешуйки и белые полоски от высохшей слизи…
Прошедшей ночью судно с включенными прожекторами лежало в дрейфе: механики ремонтировали ярусоподъемник. И множество летучек «взлетело» на теплоход.
К утру вся палуба была засыпана мертвыми рыбками. Их собрали в ведра и наживили на крючки яруса. Интересно, понравятся летучки тунцам пли нет?
Поправились. Уже на шестом крючке бился крупный, в два центнера весом, обыкновенный тунец. Затем вытащили тунца, объеденного наполовину. А далее начались одни неприятности: то ли летучки очень понравились тунцам, то ли рыбы, где мы охотились, было много, но тунцы разодрали наш океанский перемет на куски. Несколько рыб мы вытащили на палубу, а остальные растащили остатки яруса по океану. И, может, какой-нибудь из тунцов, «слоненок» весом в полтонны, рыскает где-нибудь на мелководных банках у побережья Канады, а за ним тянется кусок хребтины километра два-три длиной, с поводцами и поплавками. Все может быть.
Провозившись с ярусом почти весь день, матросы, уставшие и злые, разбрелись по каютам, а потом отправились ужинать.
— Ешьте, ребятки, ешьте… — говорит матросам кок, прислонившись к косяку двери в камбуз. — Ишь, бедняги, заморились. Вам сейчас хорошо питаться надо. Так я сегодня специально побольше в суп мяса набросал.
Суп был мясной. С макаронами и картошкой.
— Побольше, говоришь! — вдруг раздается зловещий голос Витьки-Санчо. С этими словами он выуживает что-то из супа ложкой. — А это что, кокша, любуйся… — Санчо протягивает под нос коку ложку. В ней в окружении блестящих кружочков жира плавает толстая разварившаяся сороконожка.
— Так это что, подумаешь… — растерянно бормочет кок, — животное… безобидное… Бежала, может, голодная, нюхнула дух супный, голова у нее закружилась… она и брык в котел. А может, в макарону забилась и…
— Эх, ты! «Нюхнула!.. В макарону забилась»!.. Так надо макароны продувать, прежде чем в котел бросать, — не может успокоиться Виктор. — По стопам Щукаря идешь?..
— Да нет же, нет… — оправдывается искренне расстроенный кок. — Ну чего такого? Она ж не ядовитая… В крайнем случае, продезинфицировалась. Кипятком ее шарахнуло, всех-всех микробов враз побило…
Инцидент с сороконожкой кое-как замяли. На другое утро Иван Петрович отличился: испек преотличные пирожки с мясом.
Рыба, которую мы брали у Кап-Блана, на «Актюбинске», кончилась, а без наживки ярус — что обыкновенные бельевые веревки. Нужно тралить… Опять в ходовой рубке деловито застучал эхолот, и электрический глаз уставился в морскую глубину. Что же он увидел там? Ровное, как стол, дно… затем — яма, небольшой пригорок, снова — ровный грунт… небольшая стайка рыб, промелькнувшая стремительно около самого дна над зарослями водорослей. А это? Темная жирная полоса у грунта — это уже косяк, и порядочный.
— Стоп машина… — перебрасывает ручку телеграфа второй штурман Виктор Александрович Шорец, наш судовой академик.
Двигатель послушно подчиняется команде, на палубу, к разостланному у правого борта «Олекмы» тралу, спешат матросы, боцман, бригадир. Пока остальные разбирают трал, готовят его к подводному путешествию, Петрович поднимает на фок-мачту корзину. Обыкновенную корзину. Для чего же? Корзина или черный шар на мачте — международный сигнал, предупреждающий всех, что судно работает с тралом.