Докурив, Удав сначала призадумался, а затем выбросив бычок в ржавую урну, двинулся через площадь. Красиво, ничего не скажешь. В других городах здесь бы разбили лагерь или открыли рынок, но здесь площадь как площадь. Даже церковь – очень старую, судя по всему, не отвели под склад или жилище старосты. Мужчина огляделся ещё раз. Впереди уходило в горизонт море, а навстречу берегу шла маленькая грязная баржа и низким гулом оповещала своих сестёр о прибытии. Моряки смелые люди. Несмотря на всю радиацию, что таили в себе воды, несмотря на отравленную и больную рыбу, от которой счётчик Гейгера подозрительно щёлкал, несмотря на не знавшие милости ветра и волны, несмотря на сказки об огромных морских чудовищах, которыми пугали детей перед сном, эти бравые люди каждый день уходили в серые дали и возвращались с крупным уловом, шедшим на рынок, забегаловки или вовсе отдельным лицам, терпеливо ждавших у берега с автоматами и заготовленными мешками. Некоторые моряки не доживали и до тридцати. И если сухая пустошь не ведала милосердия, то море и подавно. Простуда без своевременного лечения и лучевая болезнь быстро скашивали их, но на место одних тут же приходили другие, ведь, платили очень и очень неплохо.
Дядю Удав плохо помнил. Так, может в самом раннем детстве. Бывало, он пропадал почти на месяц, но возвращался с разными гостинцами, главным из которых была сушёная рыба. Настоящий деликатес. А пахла она как! Только в какой-то момент дядя не вернулся совсем. Отец, помнилось, горевал какое-то время, но затем, казалось, и вовсе забыл о брате. А на вопросы, «почему» отвечал лаконично: «Потом будем. Не то время».
И сейчас вспоминать нет времени. Человек с крестом где-то рядом, и завтра Удав станет ближе к нему, как никогда до этого. Тому долго удавалось ускользать, но не в этот раз. Здесь, в Каркасовске, всё и закончится.
Но по-прежнему уже никогда не будет.
Ночами Удаву приходили в голову страшные мысли. Нет, не о кошмарном прошлом или пугающем настоящем – там всё ясно. Прийти, спросить, отправиться дальше, найти, уничтожить. И никакие дикари, никакие адепты новых религий, никакие вожди и грабители не остановят его. Нет, это всё неважно.
А что дальше?
Именно оно терзало Удава перед сном у трещавшего во тьме костра. Вкрадывалось в разум и хрипло шептало в тишине, становившейся вмиг невыносимой и давящей, от которой хотелось только убежать, а не выбить все зубы или прострелить колени.
А что дальше? Найдёт он человека с крестом, превратит его последние часы жизни в ад, но что дальше?
И мужчина, вдруг, почувствовал, как ему стало тесно. Среди невысоких зданий по бокам, моря перед лицом и огромной, нависавшей грозной тенью, горы, что виднелась почти из любой точки города. Митридат. В далёкие времена, когда и Каркасовск не был Каркасовском, когда и бывших империй не существовало даже как идеи, на вершине Митридата лежало нечто поистине удивительное, а оттого и по-своему прекрасное. Ибо то, в чём глупцы увидели бы просто камни в виде прямоугольников, на деле гордо носило название Пантикапей – древний город, сохранившийся в виде развалин и по сей день, спустя несколько бесконечно долгих и жестоких тысячелетий. А из вершины стремился в небеса полуразваленный обелиск, только дополнявший некую зловещую, но и величественную ауру в облик Митридата.
Удав обязательно поднимется наверх, но потом, если задержится в городе. Ведь, наверное, сверху город казался таким маленьким и беспомощным, а наблюдатель чувствовал себя таким большим и сильным, а оттого по-настоящему свободным. Быть может, никакие проблемы не могли последовать за человеком по ступеням, оставаясь внизу из-за своей тяжести. Не оттого ли они злобно пыхтели и громко дышали – понимали, что вес помешал бы им подняться без одышки?