Бернар кивнул, потирая подбородок.
— Это то, что говорит он сам. А что говорите вы?
Ги ответил не сразу.
— Я говорю, что после второго отлучения его слова утратили всякий вес. Теперь его земли станут законной добычей для крестоносцев, а у папы появится повод благословить поход, назвав его не просто военной кампанией, а священной миссией против ереси.
Бернар слегка напрягся, но ничего не ответил.
— Раймон VI может убеждать себя, что договорится с папой. Может верить, что удастся избежать войны. Но его земли теперь — дар для того, кто согласится пролить кровь за них. Симон уже ведёт переговоры. Многие северные бароны готовы идти за ним, если награда будет достойной.
Бернар поджал губы, но в глазах у него мелькнула тень печали.
— Я буду готовиться. Но боюсь, что Раймон-Роже и Раймон VI не внемлют моим предупреждениям.
— И всё же крестоносцы уже собираются. Когда Симон начнёт войну, он не остановится, пока не подчинит Лангедок французской короне.
Бернар кивнул, будто и не сомневался в этом.
— Я знаю, но мы будем сражаться.
Наступило молчание, прерываемое лишь потрескиванием огня в камине.
— И вы будете среди них?
Ги не отвёл взгляда.
— Я буду там, где смогу защитить то, что мне дорого.
Бернар слегка прищурился, внимательно вглядываясь в его лицо.
— И что же вам дорого, сэр Ги?
Ги сжал пальцы на краю кубка, но не ответил.
Наступило молчание, тяжёлое, как надвигающийся шторм.
На лице Бернара не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнул холодный свет понимания.
Он не задавал больше вопросов.
— Вы слышали, что Раймон-Роже воспитывался среди катаров? — вдруг спросил Бернар.
— Да, но это только слухи.
— Это не слухи. Он рос в землях, где катары были повсюду, и учился у тех, кто отвергал власть Рима. Катары не воспитывают детей в страхе перед грехом, как это делает Церковь. Они учат думать и сомневаться. И это делает их опасными.
Ги молча кивнул.
— Много лет назад, когда Раймон-Роже был ещё ребёнком, рядом с ним был человек, которого он называл своим вторым отцом.
— Кто он был?
— Совершенный.
Ги резко поднял голову. Совершенные — высшие служители катаров, отрёкшиеся от мирской жизни, богатства и даже мясной пищи. Их вера была крепче стали, и даже воины признавали в них равных по силе духа.
— Этот человек был с ним в детстве. Позже, когда Раймон-Роже стал виконтом, он не забыл о нём.
Бернар сделал паузу.
— Пять лет назад мы навестили его в одном из убежищ катаров. Он был уже стар, слаб, знал, что дни его сочтены. Перед смертью он попросил виконта позаботиться о двух девочках – его племянницах. Их родители погибли, и у них не осталось никого. Раймон-Роже дал слово, но сам не мог взять их к себе, а потому поручил мне. Их осталось двое — старшая, Аликс, которой тогда было тринадцать, и младшая, четырёх лет.
В голове у Ги промелькнула догадка.
— Вы забрали их?
— Раймон-Роже отправил меня выполнить просьбу умирающего. Я приехал за ними.
Ги молчал, осмысливая услышанное.
— Я уже не был молод. Дважды вдовец. У меня взрослый сын, который служит Раймону VI, и дочь, которая подарила мне двоих внуков. Я не искал брака. Но Аликс и её младшая сестра остались одни. Сироты, без защиты, без семьи. Только слово Раймона-Роже, данное у смертного ложа их дяди.
Он перевёл взгляд на Ги — спокойный, твёрдый, без малейшего сожаления.
— Я поклялся, что позабочусь о них. Попросил у Раймона-Роже руки Аликс — он тогда был их опекуном и пообещал, что защищу и её, и её сестру. Он согласился.
Ги опустил взгляд в чашу. Слова сорвались прежде, чем он успел их удержать:
— Вы любите её?