Высокие, зубчатые стены обнимали внутренний двор, защищая от непрошеных гостей. Вдоль них располагались меньшие башни с бойницами, а за ними виднелись крыши зданий замкового комплекса. Ворота, увенчанные гербом виконта — золотым крестом на красном поле, — были открыты, и стражники в тёмно-красных накидках с вышитыми тулузскими крестами зорко следили за прибывающими.
По обе стороны от ворот тянулись рвы, заполненные водой, через которые вёл крепкий подъёмный мост. В это утро он был опущен, и поток гостей — рыцарей, вассалов, торговцев и прислуги — свободно направлялся внутрь.
Во дворе шумела жизнь. Слуги сновали туда-сюда, виночерпии выносили кувшины с налитым вином, оруженосцы проверяли амуницию своих господ перед предстоящими поединками. В воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, пряных трав и сладкой медовухи.
Гостей принимали в большом рыцарском зале, сердце замка, где решались важные дела и проходили пиры.
Зал был просторен, с высокими стрельчатыми окнами, пропускавшими дневной свет, и массивными балками, поддерживающими каменный свод. По стенам развешаны гобелены, изображающие сцены битв, охоты и святых чудес. Их богатые краски смягчали суровый облик зала, делая его не просто военным укреплением, но местом, где вершилась судьба земель.
Вдоль стен стояли длинные деревянные столы, покрытые вышитыми скатертями, а у самого центра зала — возвышение с главным столом для знати. Там уже были расставлены кубки из чеканного серебра, кувшины с вином, блюда с нарезанными фруктами.
В углу зала находился большой камин, где потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. На полках у камина стояли керамические сосуды с благовониями — ладаном и миррой, которые использовались не только в религиозных целях, но и чтобы перебить запахи замкового быта.
Массивные дубовые двери, ведущие в личные покои виконта, распахнулись и Раймон VI вышел приветствовать гостей.
Его двор кипел жизнью: глашатаи громко объявляли титулы прибывающих рыцарей, трубадуры воспевали доблесть знатных воинов, вино подавали в серебряных кубках, а слуги бесконечно подносили новые блюда — жареных фазанов, пропитанных пряными травами, ягнёнка с шафраном, белый хлеб, сладкие фрукты и сыр.
Смех, пение, звон кубков и громкая музыка наполняли пиршественный зал.
В этой суете Ги де Монфор чувствовал себя чужаком.
Всё здесь было иначе: звучал окситанский язык, улицы были шире, светлее, воздух пропитан ароматами средиземноморских трав и вина, а гордый дух Лангедока чувствовался в каждом разговоре. Даже в поведении знати сквозило нечто непривычное для него – лёгкость, и даже дерзость. Эти люди, казалось, не боялись своего господина, они выказывали уважение, но не пресмыкались.
Рядом с Раймоном VI стоял молодой мужчина — высокий, статный, с ясным взглядом и осанкой, говорящей о знатном происхождении. Его одежда отличалась от нарядов северных рыцарей: лёгкий сюрко из тонкой шерсти, перехваченный кожаным поясом, а поверх – плащ, застёгнутый серебряной брошью с гербом дома Транкавель: щит с диагональными полосами червлени и серебра.
— Ги де Монфор, – окликнул его виконт, с улыбкой жестом призывая подойти. – Позвольте представить вам виконта Каркаса, Раймона-Роже де Транкавель.
Ги слегка склонил голову, оценивающе разглядывая молодого виконта. Он знал о нём: наследник знатного рода, вассал Раймона VI, его союзник в борьбе за независимость Тулузы и Каркаса. Но стоило взглянуть на него ближе – и его возраст вызывал сомнения. Раймону-Роже было чуть больше двадцати, а он уже держал в руках не только Каркас, но и Агд, Альби, Безье, Лиму и Разес - важные стратегические территории Лангедока, контролирующие торговые пути. На короткой ноге с королями Арагона и Прованса, он умело лавировал между союзами, находя поддержку среди графов Фуа и Комменжа. В столь юном возрасте он уже играл в опасную игру, где один неверный шаг мог стоить не только владений, но и жизни.
— Честь для меня, милорд, — сдержанно произнёс Ги.
Раймон-Роже усмехнулся, но в его тёмных глазах сверкнуло любопытство.
— Надеюсь, ваш кузен не станет упрекать вас за дружескую встречу с теми, кто противится его взглядам?
Ги приподнял бровь. Это была провокация, но больше похожая на игру, чем на вызов. Взгляд Раймона-Роже был испытующим, но не враждебным.