Лекарь опустился на одно колено и осторожно ощупал бедро, надавливая, проверяя возможные повреждения.
— Вывиха нет. Перелома тоже, иначе вы бы не смогли дойти. — Он осторожно надавил на кожу и кивнул. — Но ушиб сильный, кровоподтёк глубокий. Завтра начнёт опухать.
— Значит, завтра не встану, — сухо заметил Бернар.
— Не встанете, если не сделаете, как я скажу.
Робер достал деревянную чашу, бросил в неё горсть сушёных листьев и поставил рядом с собой.
— Эй, парень, сбегай к костру во дворе и принеси кипятка. Пусть настоится, — приказал Робер, уже развязывая холщовый мешочек с мазью. Оттуда повеяло терпким ароматом смолы хвойных деревьев и трав.
Он зачерпнул пальцами густую субстанцию, похожую на желтоватый воск, и начал аккуратно растирать её в ладонях.
— Что это? — спросил Бернар, поморщившись от запаха.
— Жир, воск, живица и травы, — ответил Робер, накладывая слой мази на ушиб. — Окопник укрепит кость, зверобой снимет воспаление. Смола не даст заразе попасть внутрь.
Бернар скривился, когда лекарь втирал мазь в кожу.
— А пахнет так, будто меня готовят к жарке на вертеле.
Лекарь усмехнулся.
Пока лекарь осматривал и лечил ушиб Бернара, снаружи послышался плеск воды и шорох шагов. Через мгновение Жан уже подбегал к столу, держа в руках глиняный ковш с кипятком.
— Вот, господин.
Робер молча взял ковш и медленно залил кипяток в чашу, давая травам распариться.
— Дайте настояться. Минут десять хватит, чтобы трава дала сок, — сказал Робер, помешивая жидкость.
Жан внимательно следил, как пар поднимается от чаши, а тёмные листья медленно оседают на дно.
Робер помешал жидкость деревянной ложкой и протянул Бернару.
— Подождите. Пусть остынет немного, иначе обожжёте язык.
Бернар взял чашу, понюхал и поморщился.
— Пахнет болотом.
— Зато помогает, — хмыкнул лекарь в ответ на недовольную гримасу рыцаря.
Вечером был пир.
В большом рыцарском зале замка Раймона VI горели десятки факелов, отбрасывая пляшущие тени на массивные балки и гобелены, украшавшие стены. Длинные деревянные столы ломились от еды и вина: жареные фазаны с тимьяном, запечённый ягнёнок, свежеиспечённые лепёшки, инжир, сыр и ароматное тулузское вино.
Ги сидел среди знатных гостей, держа в руках кубок, наполненный тёмно-красным вином. Он пил медленно, не слушая разговоров вокруг.
Толпа всё ещё обсуждала турнир. Некоторые рыцари шумно спорили, должен ли он был добивать Бернара де Транкавеля. Другие называли его поступок проявлением истинного рыцарства.
Виконт Раймон VI встал, поднимая кубок.
— Сегодня мы чествуем храбрость, силу и честь! — его голос, хоть и негромкий, легко перекрыл шум зала. — Ги де Монфор показал, что значит быть истинным рыцарем. Его удары были точны, его стойкость – непоколебима, но самое главное, он доказал, что честь для него важнее триумфа.
Он сделал паузу, обводя взглядом гостей, затем улыбнулся.
— Пусть будет поднят кубок за того, кто достоин быть назван победителем духа!
Зал взорвался одобрительными криками, кубки поднялись, звонкий лязг серебра наполнил воздух. Раймон VI сделал знак слуге, и тот вынес на подносе приз для Ги – золотую цепь с выгравированным крестом Тулузы.
— И в знак признания его рыцарской доблести и чести, Ги де Монфор получает эту цепь – как напоминание о том, что истинная победа не всегда измеряется силой оружия.
Ги подошёл к помосту и опустился на одно колено перед виконтом. Раймон VI снял цепь с бархатной подушки и надел её на шею рыцаря. Металл был тяжёлым и прохладным.
Ги поднялся, коротко склонил голову в знак благодарности и вернулся на своё место под одобрительный гул толпы.
Менестрель, сидящий на возвышении, провёл пальцами по струнам лютни и запел:
"Рыцарь честью сильнее клинка,
Он не страхом, но доблестью правил,
Пусть не взял он победы венка,
Но в сердцах наших имя прославил."
Толпа аплодировала, подхватывая последние строки.
Ги молча посмотрел на вино в своём кубке, сделал медленный глоток. Вокруг всё кипело жизнью – смех, звон посуды, мерцающий свет факелов, музыка. Но для него всё это стало лишь фоном.
Бернар и Аликс покинули Тулузу сразу после поединка. Турнир и пир потеряли для него свои краски. Мысли его были далеко за пределами этого зала – в уходящей повозке, растворяющейся в вечерней темноте, и в неотразимом взгляде зелёных глаз, которых он, возможно, больше никогда не увидит.