Он понимал её — абсолютно.
И…
И это было прекрасно.
Катя отодвинулась. Её глаза были полны туманов.
— Не приходите сегодня. Всё это… — она обхватила ладонями его скулы, — слишком сложно. Пожалуйста.
— Кать! — он потянулся к ней, до конца не понимая, что собирается сделать, но она уже ускользнула из его рук.
Как будто его бросили ребрами об лед.
Уезжать в Лондон не хотелось, но и причин оставаться не было.
Пока вдруг в аэропорту не выяснилось, что у Жданова нет при себе загранпаспорта.
— Кира, я сейчас все выясню, — сказал Жданов как можно спокойнее.
— Да, Андрей Павлович? — Пушкарева ответила на звонок немедленно.
— Екатерина Валерьевна, — он говорил официально, для Киры, — а вы не знаете, где мой загранник?
— А разве… Ой, мама!
— Не видели?
— Андрей Палыч, — зачастила она, — катастрофа! Вы же мне паспорт отдали после Узбекистана. Сказали, спрятать подальше, чтобы Кира Юрьевна таможенных штампов не видела. Ну я и спрятала.
— Значит, Екатерина Валерьевна, вы понятия не имеете, где он?
— У меня! Вы где, в Шереметьево? Я могу привезти…
— Жаль. Видимо, я его потерял…
— Да нет же…
— Кать, ну значит обронил где-то…
— Да?!
Кира сказала, что это было отличное представление.
Что она не верит ни единому слову.
Любовнице привет. А от невесты — прощай.
Подхватила чемодан и улетела.
Жданов смотрел, как её самолет взмывает в небо.
А потом снова позвонил Пушкаревой.
— Кать, — в тихой кофейне невыносимо пахло корицей и ванилью. — То, о чем я вас попрошу, выходит за всякие рамки приличия.
Она вскинула брови.
Предновогодняя Москва была полна гирлянд и веселья. И Пушкарева выглядела чрезвычайно праздничной и довольной.
— Конечно, Андрей Павлович. Я все сделаю, Андрей Павлович.
— Ох, не зарекайтесь.
Он заграбастал её маленькие ручки в свои, удержался от того, чтобы не поцеловать каждый пальчик.
А было такое желание.
Это все гирлянды виноваты.
— У меня даже две просьбы. Одна очень сложная, вторая — попроще. С которой начать?
— С очень сложной, — решила Катя.
Ну не отдавать же её Малиновскому!
И он решился.
— Катя… Кать. Ситуация такова, что к совету директоров я останусь без голоса Киры.
— Ну что вы такое говорите!
— Вы и сами видите, что наши отношения стремятся к нулю… Если процесс Никамоды против Зималетто затянется, а он затянется, то скоро всем станет известно, что имущество компании находится под арестом.
Катя кивнула, не пытаясь отрицать очевидное.
— И тогда меня спросят, как я мог отдать компанию в руки чужого человека.
Она снова кивнула.
Вся праздничность сползала с неё, как маска.
Жданов склонил голову, припадая губами к костяшкам её пальцев. Выдохнул.
— Катя… Я прошу невозможное, понимаю. Но… к совету директоров вы не должны быть для меня чужим человеком.
Она вырвала свои руки так резко, что он едва не ткнулся лбом об стол.
Встала.
Села.
Залпом выпила воды.
— О чем вы сейчас говорите? — спросила резким, хлестким голосом.
— О том, чтобы нам с вами пожениться. Тайно. На всякий случай.
Катя снова встала, покачнулась, вышла из кофейни.
Прямо в платье, прямо в декабрь.
Он нашел её, протирающую лицо снегом.
— Ты мерзавец, — сказала Катя. — Я всегда считала тебя самым лучшим…
— Ты считала самым лучшим Малиновского!
Она отодвинула его от себя обеими руками.
— Веришь? — её губы были белыми от тающего снега. — Но даже я, страшилка Катя Пушкарева, всегда мечтала выйти замуж по любви. Кто ты такой, чтобы просить меня об этом?
Её голос дрожал от холода, ярости и ненависти.
Жданов обнял её — холодную, злую, родную.
— Кать, — сказал он громко, — я ничего не знаю про любовь. Я дурак. Но я… я знаю, что в моей жизни не было и не будет человека ближе, чем ты.
— Как будто я твоя бабушка?
— Как будто ты моя Катя Пушкарева!
— А ты?
— А я — твой. Ты же знаешь.
Она опять оттолкнула его. Зачерпнула пригоршню снега.
— Холодно, — пожаловалась слабо. — Какая просьба вторая?
— Пожалуйста… давай встретим этот Новый год вместе.
Катя хрипло засмеялась и упала, раскинув руки, в сугроб.
— Господи, — сказала она низко набухшему небу, — и почему я такая глупая?
— Это значит да?
— Ничего это не значит. Сегодня тридцать первое декабря, ничего не работает. Но я могу… подумать об этом. До третьего января.