— А я скажу, — процедил Александр. — Компания Никамода принадлежит Екатерине Пушкаревой.
— Моей жене.
Они сказали это одновременно, и наступила столь оглушительная тишина, которую Жданов много раз пытался добиться от вечно болтающего совета.
У Ромки глаза превратились в светящиеся квадраты, как будто Жданов заявил, что уходит в монастырь.
Не удивились, что характерно, три человека: отец, Кира и Милко.
Кира поверила сразу — это было понятно по резко дернувшемуся её рту, по тому, каким некрасивым, асимметричным вдруг стало её опрокинутое, жалкое лицо.
— А я знал, — нарушил тишину Милко, — а я знал, что я гений. Как только Пушкарева стала носить наряды от Милко, Андрюша сразу и на ней женился. Никто не устоит перед моими шедеврами! Ты их теперь не снимай никогда, — обратился он к Кате, — а то он тебя мигом бросит!
— Сегодня что, первое апреля? — растерянно спросила мама. — Это шутка, такая, да?
И она посмотрела жалобно на отца, словно ожидая, что он сейчас рассмеется.
— Вот как, — отец не был склонен к веселью, но и разгневанным не выглядел тоже. — Что-то такое я и подозревал.
— Жданов женился на Пушкаревой? — голос Александра прозвучал слишком громко, и за дверью что-то со звоном обрушилось. Или Клочкова уронила поднос с кофе, или сама раскололась вдребезги. — Андрюша, это самая неудачная сделка в твоей жизни! Ради каких-то акций какой-то компании ты охомутал себя с этой мымрой?
— Еще одно слово — и я тебя ударю, — очень спокойно предупредил его Жданов. — Ты говоришь о моей жене.
И Воропаев впервые в жизни ему поверил. Даже челюсть потер, словно уже получил в неё.
— О какой жене, Андрюша? — спросила мама. — Мы что, в XIX веке живем? Что еще за тайные браки?
— Мы-то нет, — впервые заговорил Малиновский, — а вот Катюша — вполне может быть.
Он закашлялся, ища свой голос.
— Так что? Можно поздравить молодых? — у Ромки был такой вид, словно он сам не верит в то, что несет.
— Может, приступим к финансовому отчету, — сказала Катя твердо. Она выглядела неправдоподобно спокойной, и Жданов тихонько побаивался обморока. Но нет. Кажется, обходилось.
На Катю посмотрели все так, будто она начала плясать канкан на столе.
— Когда… — Кире не хватило воздуха и, отдышавшись, она попробовала снова: — когда это случилось?
Она сегодня прямо как производственный календарь.
— Шестого января, — вместо Жданова ответила Катя. — Мы решили не афишировать это событие, чтобы… никого не нервировать. В конце концов, это наше личное с Андреем дело. И никого оно не касается.
— А я была в Лондоне и верила, что все у нас еще наладится, — безжизненно произнесла Кира. Она встала, покачнулась, и Милко подхватил её.
— Я позабочусь о ней, — пообещал он встревоженной Маргарите. — Вы тут… продолжайте. Семейные мелодрамы — не мой жанр.
— Это не мелодрама, это фарс! — Воропаев вскочил вслед за ней. — Я все равно продам эти акции, но не вам! Не вам! Я подам на вас в суд за экономические махинации! Вы у меня окажетесь за решеткой! Все будете за решеткой!
Вслед за ним как-то незаметно бочком испарился Урядов. Малиновский пометался взглядом между дверью и Ждановыми, но любопытство победило, и он остался в кресле, пытаясь прикинуться фикусом.
Отец без всякого интереса полистал финансовые отчеты, волшебным образом отредактированные Катериной. Плачевное состояние компании было там сильно смягчено, и долг Зималетто перед Никамодой не выглядел таким душераздирающим. Также как и счета обеих компаний.
— А другого выхода не было? — раздраженно спросил он, отбрасывая папку.
— Например? — кротко спросил его Жданов.
— Андрей, это какая-то сверхъестественная глупость!
— Глупость во имя любви, — быстро ввернул Малиновский.
— Вы действительно женаты? — мама в документы даже не пыталась смотреть. — Из-за компании? Андрюша, ты женился по расчету?
— Марго, — попытался успокоить её отец.
— Я женился потому, что женился, — сказал Жданов и улыбнулся. — Мам, всё хорошо. Отлично даже.
— Как может быть всё отлично… Какой-то тайный брак, какая-то фальсификация… Где вы живете?
— У меня, — быстро ответил Жданов, — конечно, у меня. Где нам еще жить?
Малиновский снова закашлялся.
— Как вы могли так поступить с Кирой? Бедная девочка… Это жестоко, жестоко!
Катя встала и принялась осторожно собирать папки.
— Я могу идти?
— Сядьте, — велела мама.