А вдруг она не захочет с ним жить?
Что тогда делать?
А утром она позвонила ему и совершенно несчастным голосом сообщила, что заболела и на работу выйти не сможет.
На памяти Жданова никогда еще Пушкарева не болела.
Как будто она настоящий, живой человек, а не верный калькулятор с ножками.
Жданов рассердился на непутевую Катерину, которая умудрилась простыть в самое неподходящее время — он тут весь пылает от романтических порывов, а у неё, понимаете ли, сопли.
Потом забеспокоился — а ну как Пушкарев-папа сослал непослушную дочку в какую-нибудь глушь, Саратов, за тайный мезальянс с ничтожным акционеришкой Ждановым, жалким миллионером, который Катерине великой, конечно, не пара.
Вдруг Пушкарева звонила ему из плацкарта «Москва — Колыма» и только прикидывалась болезной.
Помаявшись острыми приступами паранойи, Жданов накупил мандаринов и поехал к Пушкаревым.
Муж он, в конце концов, или кто.
Елена Санна окинула его строгим, переходящим в суровость, взглядом.
— Проходите, Андрей, — сдержанно сказала она, отказавшись от привычного «Палыча» на правах новорожденной тещи. — Катюша спит. Ангина.
— Врача вызывали? — спросил Жданов, протягивая авоську мандаринов.
— Я не сплю! — простуженным басом закричала Катя. — Я бодрствую!
Его сокровище появилось из-за двери своей спальни. Нос опух, глаза превратились в щелки, горло было обмотано тяжелым шарфом, а волосы заплетены в тонкие косички.
Нимфа. Очаровательное видение.
У Жданова тоже перехватило горло, словно он только что подцепил от Пушкаревой ангину.
Катьку хотелось обнять, утопить, чтобы не мучилась, перекинуть через седло и увезти в свой аул — и всё это одновременно.
— М-да, Екатерина Валерьевна, — севшим голосом произнес Жданов. — Хромает ваша трудовая дисциплина. Не бережете вы себя — как стратегически важного сотрудника компании.
Она виновато засопела.
Елена Санна осуждающе забрала у Жданова авоську и скрылась на кухне. Катька мотнула головой в сторону своей спальни.
— Что, плохо дело? — закрывая за собой дверь, спросил ее Жданов.
— Мама обиделась даже больше, чем папа, — доложила Пушкарева, отступая назад. — Говорит, что раньше между нами не было таких секретов.
— Катька, а ты почему от меня пятишься?
— Чтобы не заразить!
— Иди уже сюда… зараза.
Он обнял её, умиротворенно вдыхая знакомый запах, наслаждаясь уютным теплом округлого тела.
— Сердишься на меня за то, что я раскрыл нашу брачную аферу твоим родителям?
— Какая теперь разница? — сказала она раздосадованно и драматически шмыгнула носом. — Но нашу свадебную вечеринку придется отложить. Не думаю, что её украсит такое сопливое пугало, как я.
Жданов отодвинулся и внимательно посмотрел на невинно-наивное лицо Катерины.
— Кать, — спросил он обалдело, — ты специально заболела?
— Ты что, — она округлила глаза, — разве такое возможно?
— От тебя всего можно ждать — решила заболеть и заболеешь. Ты у меня железной воли женщина. Екатерина Валерьевна, я начинаю вас бояться.
— Не поздновато ли ты спохватился? — спросила она с легкой ехидцей и снова прильнула к Ждановской груди.
— Кать, — он оглянулся на дверь, — а где у нас папа?
— Наш папа, — сказала она пуговицам на его рубашке, — пошел в аптеку. Мне за ромашкой, а себе — за каплями от давления.
— В аптеку? — обрадовался Жданов, приникая жадным ртом к её шее. Катина кожа была чуть солоноватой, чуть влажной и неуловимо пахла эвкалиптом.
Ни одна знакомая Жданову женщина не появилась бы перед своим кавалером в таком непрезентабельном виде. Но Пушкарева настолько свыклась со своей некрасивостью, что даже не пыталась хоть немного приукрасить себя. И распухший нос, кажется, мало её смущал, потому что хуже уже не бывает.
— Кать, — пробормотал он, смущенный своими психологическими изысканиями, вот уж не то дело, которому стоит предаваться в обществе женщины, — я, наверное, пойду.
— Уже? — она вздохнула. — Иди, конечно.
Разочарование в её голосе толкало на подвиги.
— Кать, ты до вечера собери свои вещи, да? Я тебя заберу вечером.
— Под мост?
— Домой.
33
Катя сидела в коридоре, в пальто, на чемодане.
Сиротка на вокзале.
Жданов едва не расхохотался при виде этой картины, но в доме Пушкаревых, кажется, было не до смеха.
Разыгрывалась большая семейная драма.
Елена Санна плакала.
Валерий Сергеевич был мрачен.
Катя решительно сжимала в руках вязаную сумочку.